Воспоминания о детстве

Мама, стоя у стола, обрывком газетной бумаги протирает ламповое стекло. Папа возвращается с открытой веранды с ярко раскрашенным жестяным бачком лампы, заправленным керосином, крепкими пальцами снимает нагар с фитиля, подносит к нему огонек спички, втискивает в фигурную розетку стекло, и низкая комната наша озаряется мягким и добрым светом, который блещет на желтом боку самовара. Каждое движение папиных рук уверенно, точно и красиво. Сколько вечеров вижу их и всякий раз любуюсь ими. И мамиными, когда она аккуратно разливает чай в стаканы, ставит их на блюдца и первый пододвигает к папе: он — глава семьи, опора и защита, он — работает, ему платят деньги, которые он два раза в месяц получает в кассе и отдает маме: она хорошо считает их, всегда помнит куда ушла каждая копейка. Второй — ко мне: я старший сын в семье, третий — Шурику, четвертый — Ване, самому младшему и потому сидящему возле мамы. Пока чай остывает, мы едим кукурузную кашу, а потом, с чаем, хлеб, намазанный яблочным повидлом. В магазине продавец выгребает его деревянной лопаточкой из огромной бочки и звучно шлепает в нашу миску.

После ужина и чаепития мама убирает посуду со стола. Когда она возвращается, папа начинает рассказывать разные интересные и смешные истории. Одни на армянском языке, другие на русском. Я уже знаю: на армянском он рассказывает то, что издавна помнит или придумал сам, а на русском—то, что вычитал из книг, которые он покупает каждый месяц в день зарплаты. Особенно нравится мне, когда он говорит о веселом: все мы дружно смеемся. Дольше всех и громче всех смеется мама, а папа, ожидая, пока она отсмеется, довольно потирает руки. Потом наступает время: засыпает Ваня и валится русой головкой на мамины колени, а чуть погодя, прикрывая рот рукой, начинает позевывать мама. И папа говорит ей:

— Укладывай младших, нам пора заниматься.

Нам — это мне и папе: он учит меня читать.

Мама уводит Шуру и Ваню в комнату, где все мы спим — после этого она не возвратится, ляжет и сама. С утра до вечера наша мама на ногах. Ходит в магазин и на базар ежедневно и ежедневно готовит еду, стирает, купает нас. И никогда не сердится на нас, рябитишек: если что-то мы делаем не так, смеется, и нам стыдно.

Папа завел такой порядок: выходные дни — только для мамы: сам варит борщ и жарит картошку, вместе с ним мы моем посуду, подметаем полы, выносим мусор; однажды, когда мама болела, даже постирали белье. Оно все нее оказалось желтым, и мама велела нам больше не стирать и все перестирала.

Мне кажется, что уклад нашей жизни всегда был таким, какой он есть, и всегда будет таким, какой он есть. И мама будет всегда, и папа, и братья. Я понимал, что мне и братьям с годами взрослеть и взрослеть, а что мама и папа постареют, того не представлял.

Мы старались всегда быть вместе, в сборе. До нас, меня, Шурика и Ванечки, в семье были и другие дети, но они умирали в младенчестве, а вся родня по обеим линиям — папиной и маминой — жила далеко, за горами, а Армении. Родители беспокоятся за каждого из нас, словно нам постоянно угрожает опасность, чувствуют себя спокойно и уверенно, когда мы у них на глазах. Это чувство передалось и мне, с годами даже усилилось.

Прожив всего два с половиной года, заболел и умер Ваня. Он был серьезный и смышленый мальчик. Соседки говорили про него: не жилец — очень уж умный. В ту пору детей умирало много, и просто было предсказывать это.

Жили мы, как сейчас понимаю, бедно, но тогда я этого не замечал: считал, что гак оно и должно быть: на нашей улице все жили бедно. Мы, мальчишки-дошколята, воробьиными стайками перелетали из двора во двор, шумно играли на улице, топоча по земле босиком, от первого снега поздней осенью до последнего ранней весной. Соседи кругом помогали друг другу, делились, если было чем делиться, а бабушки да тетеньки в любом дворе привечали нас, малышей, и угощали: поспели абрикосы — абрикосами, поспела тута — черными или белыми ягодами.