Из воспоминаний Николая Матвеевича о войне

Бывали случаи, когда казалось: все — не уцелеть.

Бывали и такие невыносимые, что хотелось: скорей бы убило, что ли!

Я уцелел — мне повезло: ни осторожность, ни осмотрительность, ни бережливость командования, ни молитвы — твои или твоих близких — не уберегут, если на войне не повезет.

Каждый надеялся дожить до Победы, но каждый и понимал, что ценою ее может стать его единственная, его неповторимая жизнь.

Но самые жуткие минуты я пережил не в бою, под огнем, а в затишье, когда очередной бой лишь задумывался: еще приказа полку наступать не было. Тот приказ я набрасывал на бумаге: осенью сорок третьего, уже старшим лейтенантом, я был назначен ПНШ-1 стрелкового полка — первым помощником начальника штаба полка, фактически начальником оперативной части штаба. В мою обязанность, кроме многого другого, входило готовить проекты боевых приказов командира полка. И вот сижу за столом в палатке, пишу проект приказа, заглядывая в памятку, которую дал мне, новичку в штабных делах, мой начальник, предшественник по должности, пошедший на повышение. И вот заглядываю в памятку, и по спине у меня озноб: я должен рассчитать и указать, сколько в предстоящем бою погибнет офицеров и солдат.

Они еще живы, кто пишет письмо домой, кто подшивает подворотничок, кто делится с товарищем мечтами о будущем своем, кто тихо поет — о любви, конечно. А я уже числю одних ранеными, других убитыми и прикидываю, сколько сил и средств потребуется, чтобы помочь раненым и похоронить убитых!

Плоть моя онемела, мысль окаменела, и не сразу удалось мне вернуться к исполнению моих служебных обязанностей. А ведь по законам войны все правильно, и это — потери в бою — следует предвидеть, предать земле тела павших и оказать своевременную помощь раненым, а живых обеспечить боеприпасами и хлебом и кашей с мясом.

На фронте карьеры не делают — какая там карьера — под пулями? Но выведенного из строя командира заменяет другой, часто совсем молодой, и сколько было на передовой восемнадцатилетних ротных! Учась под огнем, росли, не во всем соответствуя занимаемой должнности - помирным меркам, по старым уставам. Так шла война, и это понималось. 

Лишь однажды, в конце сорок второго, попав в гсоспиталь, я услыхал слова неприятные и, конечно же, несправедливые. На соседней койке лежал довоенного выпуска старший лейтенант-авиатор. Он спросил, сколько мне лет. Я ответил, и он поинтересовался, чем я командовал. Услыхав, что ротой, он покачал головой и с усмешкой произнес:

— Ты думаешь, что от хорошей жизни тебе роту доверили? Еще, гляди, представили к очередному званию?

— Этого не знаю, а на повышение я не напрашивался... А что, ты можешь упрекнуть меня, что я плохо воевал?

— Не могу — не имею оснований. Все мы исполняем свой долг, куда бы нас ни занесло. Давай, лечись, может, до генерала довоюешься.

— Как получится, — сказал я, пожимая протянутую соседом руку.

Ни в училище, ни на фронте я не писал стихов и не рисовал. Не до того было. Но если выпадала возможность, жадно читал и слушал музыку. Но выпадало родко. А в этот раз вдруг стали складываться в голове ритмические строчки.

В госпиталь часто наведывались артисты, школьники, представители предприятий, кто по душам говорил, кто помогал письмо написать, кто пел или дарил папиросы, конфеты, ученические тетрадки, карандаши. Так что было на чем записывать нежные и грустные стихи, что просились наружу. Чтоб взяться основательно, нужен был толчок, и он случился, вроде и не совсем такой, какой был необходим.

В нашу палату, набросив на плечи халат, вошел пожилой мужчина, постоял у диори, оглядывая палату, и направился в тот угол, где стояла моя койка. Спросил: «Можно?» — и сел на край.

— Ну как, сынок?

— Нормально, — говорю. — Лечат, кормят, поспать дают.

— Высыпаешься, значит? По дому скучаешь?

— Очень... Вот писем жду от родителей.

— Не женат еще, значит? Придет время, женишься.

— Дожить еще надо. Война ведь.

Он повел белой головой:

— Хоть здесь забыл бы о войне, отвлекся. Что бы тебе такое принести, а? Чтобы отвлекся?

— А вы кто?

— По профессии? Скульптор.

— А пластилин у вас есть?

— Есть, как не быть! Принести, что ли?

— Хорошо бы мне коричневого, сколько получится.

— Завтра же доставлю.

И он доставил комок — в два моих кулака.

И я принялся лепить головки соседей по палате, врачей, медсестер. Сделав очередную, показав всем, кто хотел посмотреть, сминал в руках и начинал новую.

И как-то зашел в палату политрук госпиталя, смотрел-смотрел, как я леплю, поинтересовался:

— А стихи, часом, писать не умеешь?

— Маленько. До них ли?

—  Это ты зря. Сейчас стихи как раз и нужны. Мы стенгазету готовим, можно бы откуда-либо переписать, но лучше бы новое, самодельное... Ты к завтрему сработай что-нибудь лирическое и патриотическое.

Задание я выполнил, стихотворение поместили в стенгазету, а политрук подарил мне машинописную копию моего произведения. С того и пошло быстрей и больше.