Версия для слабовидящих

Бомбар-1


АНТОН  ГЕРАЩЕНКО

 

Роман
о необыкновенных приключениях
двух отважных путешественников

Двое мальчишек отправляются в путешествие на корабле времени  и попадают в разгар событий гражданской войны (часть 1), в прошлое своих дедов, а затем становятся участниками Великой Отечественной войны (часть 2), встречаются с теми  людьми, кто завоевал и защищал для них право жить.

 

 

Часть первая

Легенда об Окраине

 

 

Завтра - старт!

Вечером на балконе окончательно утверждался план полетов и предстоящей операции.

- Вы там что? – крикнул из комнаты дед Гриша. – И ночевать собираетесь? Путешественники!.. Будто я не слышу!.. Чего замолчали?

Вот деда Гриша!.. Не угодишь ему. Заговоришь – шумит, молчишь – опять недоволен.

- А ну расходитесь сейчас же!.. Не нашепчетесь все!.. Рано еще вам договариваться, постройте вначале, а потом уж секретничайте. Полетят они!.. С кровати на пол.

Колька и Сашка подмигнули друг другу и, чтобы не расхохотаться, зажали руками рты. «Ничего, ничего, деда Гриша! Мы вот завтра вылетим, будет тебе «с кровати на пол», а когда вернемся с Гаврилой Охримовичем, он тебе уши нарвет!» Дед не знал, что корабль уже готов, - осталось только вмонтировать аппарат Сашкиного старшего брата. Сашкин брат уже закончил свой аппарат,  не испытал только: помешала срочная командировка.

- Я кому говорю?! – рассердился дед Гриша. – Сейчас же расходитесь!

В комнате свет выключили, кровать скрипнула, дед улегся спать.

Опершись локтями о перила балкона, мальчишки смотрели на город и звезды. Везде – и на земле, и в небе – им мерещились корабли.

В небе густо роились звезды, горели окна во всех многоэтажках сверху донизу, дома казались теплоходами. Проспект под лампионами – лунная дорога в ночном море, а они, мальчишки, на балконе девятого этажа – будто на капитанском мостике.

- Значит, завтра?

- Да, завтра вылетаем…  Давай еще раз весь план проверим.

- Тю на тебя! – произнес Сашка. – Сколько раз можно проверять?!

Сашка – худенький, рыжеволосый и веснущатый парнишка с длинной шеей и оттопыренными ушами, выдумщик и непоседа, был возмущен до глубины души.

- Сколько раз, а? Ты меня, Колька, уже забодал своей въедливостью.

- Тихо, тихо!.. Кто капитан, я или ты? – остановил его Колька, который был ниже ростом, коренаст, круглоголов и лобаст – серьезный мужичок. Сбычившись, он уставился из-под черной челки на своего дружка. – Опять бунт на корабле?! Ты это брось… быть недисциплинированным: мы за серьезное дело беремся.

Помолчал, и потом тихо и с расстановкой произнес:

- Значит, мы прилетаем на выгон, попадаем на скачки… Захватываем лошадей…  Вскакиваем в седла…

- Да захватили, захватили уже! – перебил Сашка.

- Хорошо, мы уже на конях…

- Скачем мы уже, скачем! – оборвал Сашка. – А беляки-казаки – за нами!.. Оглянусь я, посмотрю… А потом закричу: «Колька, давай сюда!» Ты подлетишь ко мне на коне, возьмешь конец шнура. Новенький он у нас. Мама для белья купила, капроновый, тонну выдержит, а может, и две. Разлетимся мы с тобой в разные стороны перед беляками, опустимся к стременам. «А шо, пацаны! – закричит, обернувшись к нам, Гаврила Охримович. Тяжело ранен он, едва держится в седле и не может стрелять. – Есть еще порох в пороховницах? Крепка еще пионерская сила? Не гнутся еще красные следопыты?» - «Есть еще, председатель, порох в пороховницах! Крепка еще пионерская сила, еще не гнутся красные следопыты!» - ответим мы ему и изо всех сил натянем шнур так, что он зазвенит как струна. И-и!.. – взмахнул Сашка рукой, опустил резко. – Беляки налетят на шнур и полетят с коней вверх тормашками… Вот так, вот так, кубарем!..

Сашка показал головой, руками и ногами, как именно повалятся с коней всадники. Добавил:

- А потом мы в них дустовые шашки бросим, которыми комаров травят. Устроим мы им бой в Крыму!..

- Про пороховницу раньше не было…- растерялся под его натиском Колька. – И вообще, что Гаврила Охримович нам кричит, а мы ему отвечаем… Ты что, опять новое придумываешь? Мы же договорились!

- Что ты придираешься! Я это из «Тараса Бульбы» придумал, помнишь? Ты лучше о плане скажи, годится он или нет?

- Ну что?.. Неплохой план, хороший, можно сказать. Не с бухты-барахты, а продумано все. Ты только больше ничего не выдумывай, а то мы запутаемся, ладно?

Колька говорил, как деда Гриша. Сашка заглянул ему в лицо – не смеется ли его друг, как это обычно делает его дед, - сам говорит серьезно, а глазами смеется.

Нет, Колька не шутил, смотрел прямо и честно, глаза в глаза. Увидев, что губы у Сашки расплываются от удовольствия в улыбке, он повторил:

- Нет, правда, хороший план. Только не зазнавайся…и главное – ничего больше не выдумывай.

По проспекту, жужжа и подвывая, проплыл полупустой троллейбус со светящимися окнами.

- Вот будет здорово! – произнес Сашка мечтательно. – Когда вечером завтра будем возвращаться с Гаврилой Охримовичем и лететь над городом…

И они увидели, как, возвращаясь из путешествия, по широкой дуге снижаются к своему двору, показывают с высоты Гавриле Охримовичу дома, торговые центры, детскую железную дорогу с электровозом «Казачок», авиалайнер «АН-10», в котором для детей демонстрируются кинофильмы, аттракционы «Луна-парка», Бульвар роз… Опускаются на землю, сходят с корабля, идут в свой подъезд, поднимаются на лифте к деду Грише…

Гаврила Охримович Загоруйко – Колькин прадед – до революции жил в этих местах. Раньше здесь была степь, разрезала ее надвое балка, заросшая по дну камышом, а по склонам – терном. Над ней когда-то самозахватом, без разрешения царских властей, селились рабочие. Приходил в Ростов-на-Дону человек с семьей, а жить – негде. Вот тогда собирались рабочие, выбирали площадку на склоне балки, заготавливали в укромном месте саман и за одну ночь строили своему товарищу мазанку. Утром придет жандарм, а над балкой уже живет рабочая семья – валит в небо из трубы теплый дым! Жандарм, зная, что построенный дом уже по закону  ему нельзя разломать: из него дым идет, со злости собьет ведро-трубу и - бегом от мазанки: иначе поднимется вся рабочая окраина. Здесь когда-то жил дружный народ. Работал народ в железнодорожных мастерских, которые прославились на всю Россию своими забастовками, демонстрациями и общегородской стачкой. В честь этой стачки и пролег теперь по дну балки широченный проспект, а по обе его стороны вырос новый город.  

- Посмотрит Гаврила Охримович, удивится, какой теперь здесь город, - проговорил Сашка, оглядывая пустынный проспект.

- А может, и не удивится нисколько, - раздумчиво в тон другу, добавил Колька. Он же серьезным человеком был, любил мечтать. Ты вспомни, что нам деда Гриша про хутор рассказывал.

Перед революцией Колькин прадед пришел с германского фронта и, чтобы выжить с семьей, вернулся в родной хутор, на Кубань. Там жили все его предки. В хуторе Гаврилу Охримовича, первого большевика среди казаков, избрали председателем хуторского Совета.    

Кубанский хутор находился, по мнению Кольки и Сашки, недалеко от нынешнего микрорайона, былого полынного взгорья, где под бугром неторопливо текла речка среди осоки и камышей, чуть дальше – Дон, потом простирались степи, болотистые плавни Азовского моря… И вот в плавнях-то, в большом хуторе с головастой церковью на площади и жил первый председатель сельсовета Гаврила Охримович  Загоруйко. Погиб он в гражданскую войну из-за своего сына-мальчишки, Колькиного деда Гриши. Так уж нечаянно получилось… 

Завтра будет именно тот августовский день, когда погиб Гаврила Охримович. К этому дню Колька и Сашка готовились давно. Зимой они занимались в авиамодельном и радиотехническом кружках при школе. А все лето работали. Конечно, если бы деда Гриша не давал им деньги из своей пенсии на детали, клей, краски, если бы не учил работать различными инструментами, корабль они никогда бы не построили. Но вот главного в устройстве их корабля деда Гриша как раз и не знал. Наверное, он не очень-то и верил в их корабль, потому что глаза у него всегда смеялись, когда они втроем пилили, рубили, шабрили, паяли, закручивали гайки, клеили и, работая, мечтали о том, как полетят в хутор и спасут председателя.

Расставались до утра мальчишки в темноте.

Жили они, хотя и в разных квартирах, но рядом – кровати их стояли впритык, разделяла их только гипсолитовая перегородка. Каждый вечер и по утрам они переговаривались стуком. По азбуке Морзе: один короткий, один длинный – «а», один длинный, три коротких –«б»…

Лежа в постели, Колька потихоньку, чтобы не разбудить деда отбил в стенку: «С-п-и  н-а-б-и-р-а-й-с-я  с-и-л  тчк  з-а-в-т-р-а   с-т-а-р-т».

Но вот сам заснуть как раз и не мог.

Он лежал неподвижно и крепился изо всех сил: ему вдруг стало жаль расставаться с родителями и дедом Гришей. Впервые он узнал, что любит их. Оказывается, при расставании чувствуешь одновременно и грусть и радость так остро, что, кажется, заплачешь – и станет легче.

Колька думал о завтрашнем дне…

Портрет Гаврилы Охримовича висел над кроватью деда Гриши, на противоположной от Кольки стене. Луна, заглядывая в комнату, освещала портрет.

Прадедом, то есть глубоким стариком, Гаврила Охримович не был. С портрета смотрел молодой дядька, плечистый, крепкий, ладный, гимнастерка на нем чуть не лопалась, да она, вероятно, и разъехалась бы по швам, если бы не стягивалась туго крест-накрест ремнями.

Гаврила Охримович был таким напружиненным, что, казалось, он вот-вот шагнет из портретной рамки. С шашкой! С наганом!.. Когда долго смотришь на него, кажется, что он оживает. Губы, усы, крючковатый нос неподвижны, а глаза оживают, улыбаются!..

Председатель хутора смотрел на Кольку так, словно хотел сказать: «Ну-ну, правнучек, не робей, действуй!»

 

Поехали!..

 Утро выдалось ясным и прохладным. Лето было на исходе, начинался один из тех удивительных августовских дней, когда и солнце греет, и чувствуется студёность  приближающейся осени.

Солнышко едва поднялось над домами, в микрорайоне стояла воскресная тишина. Буравили ее изредка лишь нетерпеливые рожки мотороллерщиков, которые привезли к домам хлеб, молоко, творог и теперь сзывали покупателей.

Двор пуст, трава – седая от росы, нетронутая.

Колька и Сашка, подчиняясь торжественной минуте, молча шли к гаражу. Аппарат Сашкиного брата-изобретателя – черный пластмассовый ящик с приборами и гнездами для штекеров – они отнесли еще вечером.

Ворота со скрипом отворились, мальчишки юркнули в гараж, оставив его открытым.

Корабль стоял носом к выезду, на старте. Лоб под смотровым экраном, был наглухо заклепан листом алюминия. На кабине, продолжаясь лучами во все стороны по небесно-голубой краске, какой был выкрашен корабль, сияло оранжевое солнце. Из боков, расходясь широким углом, как у сверхзвукового лайнера, торчали крылья, над крытым кузовом возвышался со стабилизаторами хвост.

На бортах кузова такой же краской, как и солнце на кабине, было написано название корабля «Бомбар-1».

В первую очередь мальчишки вмонтировали аппарат в кузове и соединили его с панелью управления. Обращались с аппаратом они с величайшей осторожностью: черный ящик мальчишки взяли без спроса, на время…

Все у них началось с названия корабля, точнее, «вначале явилось слово», а потом уж и сам корабль. Мальчишки запоем читали о путешествиях по Африке, Индии и вдоль берегов Северной и Южной Америки, но больше всех поразил их описанием своих приключений Ален Бомбар в книге «За бортом по своей воле».

Вот это книга!..

В ней врач рассказывает, как он переплыл Атлантический океан от Африки в Америку на резиновой надувной лодке, на каких плавают лишь вдоль пляжей. После кораблекрушений -  в шлюпках люди гибнут в первые три дня. И гибнут они не от жажды и голода:  человек без воды может прожить десять дней, а без пищи – тридцать, а от ужаса перед безбрежным океаном. Ален Бомбар решил доказать, что человек может выжить  даже один в океане без запасов пищи и воды, с одной лишь удочкой для ловли рыбы.

Дав своему кораблю имя отважного врача – «Бомбар-1», - мальчишки верили, что они преодолеют океан времени, влетят в восемнадцатый год, подавив в себе страх, вмешаются в события и спасут хуторского председателя.

Сейчас, в ранний утренний час, наступил тот исторический момент, когда аппарат должен был превратить  крылатую машину в корабль времени.

Быстро и согласными движениями командир корабля и второй пилот проверили механизм управления.

Все было готово к старту, оставалось лишь пристегнуться к креслам ремнями, закрыть дверцы кабины и… взлет!

Мальчишки взглянули друг на друга.

Челка у Кольки растрепалась, на верхней губе серебрился пот, не лучше выглядел и Сашка. Он, правда, крепился, отворачивался, но побледневшие уши выдавали его волнение.

Они стояли на крыльях по обе стороны кабины, каждый у своего пилотского кресла.

Колька смотрел на усыпанное веснушками лицо друга, на его вихры и уши и с тревогой подумал вдруг, что Сашка, непоседа, выдумщик и не очень серьезный человек, теперь в его экипаже, и он, капитан корабля, вот с этой секунды должен твердо держать его в железной дисциплине. И дисциплина эта должна быть потверже той, чем когда он по просьбе Сашкиных родителей занимался с ним дополнительно. Теперь от того, как будут выполняться задания, зависит – вернутся они в сегодняшний день или нет.    

- Чего ты… уставился? – рассердился Сашка. – Опять будешь придираться?

- Нет, - ответил Колька. – Только предупреждаю – без фокусов! Смотри, чуть что не так сделаешь – немедленно высаживаю, ясно?

В последний раз они взглянули на двор, в проеме распахнутых ворот гаража им виден был и проспект – залитый солнцем город…

- По местам! – тихо сказал Колька, не давая разрастаться в себе тревоге и печали, какие переживал перед тем, как уснуть.

Они влезли в кабину, уселись в кресла, пристегнулись ремнями, закрыли дверцы на предохранители.

- Включить передачи! Контакт с аппаратом! – и командир принялся вместе со вторым пилотом отжимать и щелкать рычагами управления.

- Отсечься от времени! Вакуум!

- Есть вакуум!

- Энергопитание!

- Есть энергопитание! – дублировал каждую команду капитана Сашка.

Включатель сухо щелкнул – электромотор запел вначале тонко, потом басовитым авиационным гулом.

Корабль затрясся, напружинился. От аппарата под ногами у мальчишек засверкали искры электроразрядов… Стрелка мощности поползла и замерла у красной цифры, необходимой для бросков во времени.

Не хватало лишь нескольких миллиметров!

- Термостат!

- Есть термостат!

В стеклянных трубках от ламп дневного света полыхнуло, замерцало, загорелось оранжевым огнем. Стрелка вновь дрогнула и… утвердилась на красной цифре!

- Пять!.. Четыре!.. Три!.. Два!.. Один!.. Ноль!.. Старт!!!

Экипаж впился глазами в экран лобового стекла, на нем уже появились угол гаража, часть девятиэтажного дома, проспект, уходящий к горизонту, как взлетная полоса.

В небо!..

- Ну!.. – выдохнул Колька и лихо, по-гагарински, бросил: - Поехали!..

Все на экране вздрогнуло, стало зыбким… У-ди-ви-тель-но!.. Это было так здорово, что мальчишки уже ни о чем не могли ни говорить, ни думать и только со страхом и удивлением смотрели, как гараж деда Гриши, построенный недавно, растворяется в воздухе.

- Ур-ра! Действует! Действует! – заорал Сашка, ошалев от радости.

Колька с ужасом увидел, как второй пилот без его команды, не постепенно, а сразу крутнул ручку хронометра и стрелка его с разгона въехала в август восемнадцатого года.

Корабль будто пришпорили, встряхнули, все части его дико взвизгнули, в аппарате что-то завыло, повышаясь до беспредельной тонкости, так, что вроде бы уже ничего и не слышалось, но вой ощущался в голове тонкой болью.

Командир корабля силился закричать второму пилоту и не мог. Ни язык, ни губы не подчинялись ему. Сердце замерло, дыхание отключилось, Кольку вдавило в спинку кресла. Он уже не мог пошевелиться и лишь видел, как на экране проспект и дома, весь Красный город-сад превращаются в расплывающееся облако.

Исчез город!

На минуту в степи показалось солнце, но и оно вдруг поехало по небу… Да не с востока на запад, а наоборот – с запада на восток, ускоряя и ускоряя свой бег!.. Теперь их уже  было не одно, а десятки, сотни, тысячи солнц! Они слились, как спицы в колесе, в сплошной желтый полукруг, то возвышаясь над горизонтом – в кабине становилось жарко, то снижаясь – и тогда экипаж охватывало зимней стужей.

Чудовищная сила подхватила мальчишек и понесла сквозь годы.

 

Авария

Кургузую, крылатую машину с курносой кабиной, словно ястреба косым ветром, перебросило через Дон.

Мальчишки, ни живы, ни мертвы, сидели, вцепившись руками в рогатые, как в самолете, штурвалы.

В щелях кабины свистело, за бортом гудел ветер. Упругие струи воздуха подхватили «Бомбар-1»  под крылья, стремились перевернуть. Экипаж с трудом удерживал корабль в горизонтальном положении.

Командира корабля и второго пилота то возносило ветром, то неудержимо увлекало вниз.

Через боковые окна и на экране видна была степь. Земля разделялась лесополосами на огромные квадраты, в которых грузовики и тракторы тянули за собой хвосты из поднятой пыли – это были колхозные поля. Вскоре машины и лесополосы исчезли, поля начали дробиться на узкие полоски…

Степь теперь исполосовывалась узкими делянками вкривь и вкось, словно ее исхлестали нагайками.

«Это мы в дореволюционное время залетели!» - едва успели подумать мальчишки, как в аппарате вновь завыло, уши им заложило болью, и они увидели, что степь с делянками вдруг начала запрокидываться в небо, наваливаться на корабль.

Узенькой ленточкой вилась к небу голубая речка под увалистой кручей, обугленные стены просторной усадьбы, за речкой простирались заросли камыша, блестящие зеркала озер и лиманов…

Это были родные места Гаврилы Охримовича и деда Гриши. Корабль теперь несло будто по мелкой и частой зыби. Зыбь увеличивалась. Экипаж швыряло в тесной кабине из стороны в сторону, цепляло рубашками за рычаги, материя рвалась клочьями. Неожиданно мальчишек подняло высоко, бросило вниз, подняло еще выше и вновь бросило – раз! другой! третий!

Экран погас, раздался оглушительный треск. Кабина заполнилась дымом горящей резины, густой копотью.

Задыхаясь, Колька и Сашка стали открывать дверцы. Захлебнулись свежим воздухом. Кашляя и отплевываясь, вывалились из кабины на траву. Отдышавшись, на четвереньках сошлись у носа корабля, уселись у кабины под оранжевым солнцем.

Черные, как трубочисты, со всклокоченными волосами, в изорванных и грязных рубахах, с синяками и шишками, они ошалело озирались вокруг и никак не могли прийти в себя.

Вокруг колыхались ромашки, стояли высокие, опутанные горошком травы, - нераспаханная степь. Звенели жаворонки в прозрачном небе, сердито урчали в цветах неповоротливые шмели.

Справа возвышался курган с голой глинистой лысиной. Густой бурьян рос на его склонах, а за курганом зеленели до самого горизонта заросли камыша, начинались плавни…

Оглянувшись, мальчишки увидели, что солнце едва поднялось над частоколом пирамидальных тополей, за ними поблескивал богатырским шлемом церковный купол.

Колька и Сашка ошалело смотрели на курган и хутор. Соображали они с трудом. «Это хутор… Тот самый… Где же война?..»

Никаких признаков войны они не находили. Не горели хаты, не слышалось гула снарядов, треска пулеметных очередей… И не скакали по степи буденовские конники в островерхих шлемах, не шли им навстречу в атаке цепи белогвардейских офицеров.

Ближе к хутору трава не росла так густо, как около корабля. Там, очевидно, пасли скот – полынь торчала обдерганными и ершистыми кустами. Тянулись вверх и струились на ветру выцветшие ковыли. Если прищуриться и смотреть вдаль, то ковыли начинали переливаться под ветром белесыми волнами.

Седая степь!..

Новый город с его проспектами, домами из стекла и бетона, троллейбусами и автобусами, похожими на пузатые авиалайнеры, что, снижаясь, пролетали к аэропорту, - все это теперь оставалось где-то, было сном.

Далеким сном.

Теперь они в незнакомой степи, и над ними – выгоревшее от летнего зноя небо.

- Что будем делать? – спросил растерянно Сашка.

- Как что? – удивился Колька. – Действовать!

- А может… - начал было Сашка, отворачиваясь, и осекся.

- Что может, что может?! – вскочил на ноги Колька. И вот так всегда! То Сашку не удержишь, то его нужно подталкивать, влиять на самолюбие. – Вставай вот лучше. Что мы сюда рассиживаться прилетели? Делом давай заниматься! А то придумывать ты мастер, а как дойдет до дела, так ты сразу начинаешь… ныть!

Сашка с трудом встал, у него от дикой скачки в корабле болело все тело. А Кольке – хоть бы что! Маленький, коренастенький, он уже растворял дверцы крытого кузова, лез к аппарату.

- Как он там, цел? – спросил Сашка, вспоминая о брате и его изобретении.

- А что ему сделается? – ответил Колька из кузова. – Штекеры только повыбивало.    

 Выпрыгнув из кузова, он пошел к кабине. Сашка поплелся за ним. Ему было что-то уж очень тоскливо: не так он представлял приземление корабля.

- Предохранители перегорели! – докладывал весело из кабины Колька. – Видать, короткое замыкание… Даже изоляция сгорела! Во дела!.. И рычаги из гнезд вырвало!

Закончив осмотр, он взглянул на загрустившего Сашку, засмеялся:

- А ты чего такой, а?

- А-а! – махнул Сашка рукой и отвернулся, чтобы Колька не рассмотрел синяк у него под глазом.

Чудак! Разве можно смеяться над ранами, полученными в схватке со стихиями.

- Глаз болит, что ли?

- Да нет, - нехотя ответил Сашка. – Все как-то у нас не так получилось.

- А ты думал, тебя с оркестром будут встречать? Или может ты…

- Струсил? – быстро спросил Сашка.

- Да.

- Ну, знаешь! – обиделся Сашка, намереваясь уйти от корабля в степь.

- Да ладно тебе, - остановил его Колька. – Не обижайся. Главное же – мы долетели!

- Да, несло здорово! – согласился Сашка.

- Вот видишь!.. Хорошо хоть живыми остались.

- Сейчас будем ремонтировать или… потом? Как ты, Коль, думаешь? – спросил Сашка. Заниматься ремонтом корабля сейчас ему не хотелось.

Колька подумал и решил:

- Потом!.. Нужно же узнать, как и что, скоро ли скачки. Давай корабль бурьяном накроем.

 

Баба Дуня

Вышли на проселочную дорогу.

- Сынки, а сынки! – услышали они вдруг позади себя.

Мальчишки оглянулись – к ним бежала какая-то женщина.

- Погодьте, сынки, погодьте!

Когда женщина приблизилась, Колька и Сашка увидели, что это невысокая, худенькая старушка в черной длинной юбке и белой навыпуск блузке.

Тяжело дыша и прихрамывая, старушка подошла к ним. Теперь они разглядели под белой косыночкой, надвинутой козырьком на самые брови, и ее маленькое, с кулачок, лицо с запавшим ртом, изрезанное морщинами и выжженное солнцем. Глаза у нее были большие и какие-то по-детски ясные.

- Сынки! Добре ранку! – поздоровалась старушка, переводя дух и сбавляя шаг. – Фу, господи, как заморилась, пока вас догоняла!.. Откуда вы взялись, а? Не было ж никого на дороге – я на кургане стояла… Когда иду, глядь, а впереди – вы. Вы шо, по степу шли, навпрямки?

- Ага, - ответил, усмехаясь, Сашка. – Навпрямки.

- Так по степу и шли от самого Ростова? – удивилась старушка.

- Так и шли… из самого Ростова, - ответил вновь Сашка, подмигивая Кольке здоровым глазом. Уж что-что, а разыгрывать и придумывать на ходу он любил.

Старушка нисколько не усомнилась в его словах, заговорила со вздохом:

- Да-а.. А оно и правильно. По дорогам теперь опасно ходить. Гляди,  какой отряд на тебя наскочет, приставать начнут: «Откель да куда правишь? Чи красный ты, чи белый?» А попробуй угадай, кто тебя перестрел, на всех же одежа одинакова! Ох, беда, ох, беда!.. Ужасть, что на белом свете творится, сын на отца поднялся, брат на брата, вот лыхо-то, а?..

- Революция, - как бы объясняя этим все, ответил Колька. – Гражданская война.

Старушка помолчала, через минуту спросила:

- Так вы, значит, из Ростова? Из-под Краснова тикаете?.. Он шо за человек… лютый?

- Очень, - ответил Сашка. – Не человек, а зверь. Белогвардейский офицер, одним словом, генерал.    

- Лютый, - повторила старушка в раздумье. – Вот и люди так кажуть… Ох, беда, ох, беда! А шо у Ростове делается, а? Я весной там была, на базар ездила. Ну, вторговала на керосин, соль та спички, серники, по-нашему. Так у меня уркаганы, жулье ростовское, все и вытянули из пазухи. С платочком, гроши я в платочек замотала. Бездомных уркаганов там у вас – ужасть. Я коло столов торговала, где хлеб развешивают, где борщом, пирожками кормят, знаете? Около собора Александра Невского, знаете?

- Знаем, знаем, - так обрадовано подхватил Сашка, что Кольке стало не по себе от его вранья. – Там теперь Дом Советов стоит.

 – Шо?

- Это я так, - испуганно оглянувшись на Кольку, быстро ответил Сашка. – Собор знаю… Как же не знать! И лавки, о которых вы говорите.

- Ага, - ничего не замечая, продолжала старушка. – торгую. Чувал между ног держу одной рукой, а другой – платочек с грошами под кофтой. Это меня и сгубило потом: шпаны ж кругом – тьма!.. «Глядить, глядить, бабы, церква падает!» - закричали, я глядь у верх, а церква и правда на меня падает! Тучи по небу бегут, оно мне и привиделось. Руку я выпростала из кофты, меня шпана закружила и все, ляснули мои гроши. Ну да бог с ними, авось, хоть досыта хлеба наедятся. Мужики, шо хлебом торгуют, даром и крошек не дадут. Сами мордатые, ножи у них как шашки гострые, длинные! Стучат они ножами по прилавку, кричат: « Подходи, у кого день завелись, торгуем хлебом – пышным, душистым, за аромат пятачок, а сам-хлеб – даром». Даром!.. Сама видела, потянулся вот такой, как вы, малец за кусочком. Есть, видать, захотел. А верзила ножом своим длинным как секанет со всего маху! Так мальчишкины пальцы и остались на прилавке колбасками. Кровищи!.. Ой, страх, ой, страх, как озверели люди.

  - Это буржуи, бабушка, озверели, - сказал Сашка, - потому как у них власть трудовые люди решили забрать.

- Ото ж и оно, сынок, - охотно согласилась с ним старушка. – Война идет… Только не поймешь с кем. Раньше с германцем воевали – так то все ясно. У них и одежа другая, и говорят они не по-нашему, анчихристы, одним словом. А теперь поди разберись – все ж свои, казаки, хохлы, кацапы.

- У наших знамена красные и в буденовках они, - сказал Сашка. – Что-то в речах бабки ему не нравилось, настораживало…

«Уж не белогвардейка ли она? – встревожился и Колька. – Может, шпионка загримированная, или темная такая? Уж больно беспонятливая – красных от помещиков и капиталистов отличить не может…»

Старушка, взглянув в посерьезневшие лица мальчишек, заговорила примиряющее:

- Конечно, конечно… А як же…

Чтобы замять разговор, она продолжала с того, с чего начала.

- А я на кургане стояла… Смотрю: чтой-то в степу сверкнуло, гухнуло. Ой, думаю, никак гром-молния, гроза сбирается? Гляжу – чисто небо. Ой, думаю, это, наверно, страженья начинаются!.. Я и покатилась с кургана, когда смотрю – вы впереди.

- Да, сверкнуло и гухнуло здорово, - усмехнулись мальчишки, вспоминая последние минуты полета.

- Я ж и говорю, шо страженья где-то начались… А вы, хлопчики, шо? Бездомные, мабуть? – спросила старушка и, приглядевшись к Кольке и Сашке, их одежде, висящей клочьями, всплеснула руками. – Ой, лышечко! Яки ж вы оборвани та грязни! Беспризорничаете, мабуть, а? По вагонам, на поездах мотаетесь, а? – От война, от война! Шо робить, а? Батьков и матерей, мабуть, постреляли?.. От гады, от гады – люди! Переказились! Р-революция! Вся власть Советам! Это мой все Гаврила взбаламутил. Это такие, как он, все закрутили. Не хотят жить так, как батьки жили, новой им жизни подавай, в красные вырядились.

Колька и Сашка тотчас же отстранились от ее рук.

- Вы что, бабушка! – закричали они на нее с двух сторон. – С ума сошли?! Говорите так?! Люди за справедливость борются!

Старушка со вскинутыми руками застыла на месте. Она не понимала, почему мальчишка на нее рассердились.

«Притворяется, - решил Колька. – И вправду шпионка, видать».

- Вы шо, сынки? Шо вы, бог с вами!..

- А вы что говорите, а? Вы что это о революции говорите? – закричал на нее Сашка.

- Вы… наверно, богатая? – спросил Колька. – Что против революции выступаете.

Старушка усмехнулась запавшим ртом, глаза ее наполнились слезами. Она махнула черной и корявой, как ветка акации, рукой.

- Та какие мы там, сынки, богатеи… Голь мы! Перекатная… Гаврила мой, младший сын, в Ростове робив, а теперь вот, после германского хронта, когда голодовка у вас началась, в сей хутор с семьей вернулся… Я за то, шоб тихо в мире було, шоб мою семью не изничтожали. Расказаченные мы. Раньше, при муже моем, мы в казаках ходили, быков, хозяйство имели, а теперь, окромя хаты-завалюхи, - ничего. Конь, правда, строевой теперь у сына есть, подбитым его нам красные оставили. Сын выходил, для стражений держит… К людям мы, сынки, нанимаемся. Как босяки какие, иногородние.

- Отчего ж так случилось? – спросил Колька, догадавшись, кто им встретился: «Да это же мать Гаврилы Охримовича, баба Дуня». Чтобы окончательно удостовериться, спросил:

- Почему вас расказачили, землю отобрали, за что?

- Та из-за Охрима,  мужа моего, будь он неладен!.. Прости меня, Господи, шо, может, о покойнике так говорю.

«Точно!.. Баба Дуня, она это!»

Старушка перекрестилась.

- Сердобольным он у меня был, жалостливым очень…Хороший человек. Их, понимаете, сынки, - наших казаков кубанских – усмирять ткачей бросили. В девятьсот пятом годе это было. Ткачи бунтовать собрались, а мой болящий-то Охрим, начал у казаков нагайки выхватывать, не давать бить безоружных. Ну, а наши ж хуторские – скаженные! – на него. От тогда-то он и шашку выхватил, вместе с ткачами на своих казаков кинулся. Ткачи с булыжниками, а он – с шашкой. Бунт!..

- Ну и правильно поступил ваш Охрим! – брякнул Сашка. Он еще не догадался, кто им встретился. – Значит, он действительно у вас был человеком хорошим, если на защиту рабочих стал.

- Так-то оно так, коне-ешно, - печально согласилась с ним баба Дуня. – Бить беззащитных, голодных – кто ж такое сможет смотреть спокойно… Зверь окромя, не человек… Только ж нужно и о своей семье думать, о своих детях. А их у меня четверо было, сынов-то: Тарас, Степан, Остап, Гаврила… Вот и лишили нас земли. Охрима в Сибирь сослали, на каторгу. Пришлось моим сынам идти с измальства в батраки к помещику. Раньше у нас здесь у кургана помещик жил, усадьбу его в прошлую революцию спалили, а самого убили… Протопал стежку в Сибирь своим детям Охрим. Два сына старших за бунт против помещика там сгинули. Остап за братов рассчитался, помещика вилами прищучил. Так его потом свои же хуторские казаки и прибили до смерти. Гаврила в Ростов подался, а то бы и его уже в живых не было. Сейчас вот вернулся в хутор, наши в хуторе немного поумнели, его председателем Совета выбрали… А какие сыны работниками у меня росли! Дубки!.. Выкорчевали мою семью, разлетелись мои дети по белу свету, в землю загнали, разорили мое гнездо.. Вот так, сынки!.. А теперь вот за младшего сына боюсь, за последнего… Да и как не бояться, когда в девятьсот пятом годе красным в хуторе один Охрим был, а теперь, считай, полхутора. А верховодит ими – Гаврила!.. Сколько ж это сирот будет в хуторе?!

- Значит, уж теперь-то победят! – уверенно сказал Сашка.

Баба Дуня посмотрела на его рыжие вихры, задержала взгляд на синяке и ничего не сказала.

Шли молча.

Хутор был уже близко, оттуда тянуло запахами горьковатого дыма, парного молока, свежеиспеченного хлеба. Слышалось мычание телков, тявканье собак. Какая-то из дворняжек аж захлебывалась от надсадно лая.

Перед хутором выгон был так вытоптан, что здесь уже ничего не росло. А по кругу - дорогу загораживали заборы, рвы, насыпи.

- Скачки завтра будут, - сказала баба Дуня. – Праздник же, спас, яблоки с медом будем есть.

- Когда-когда скачки? – всполошился Сашка.

- Завтра, - ответила баба Дуня, вглядываясь в растерянные лица мальчишек. – А шо?

- Да так… Это мы так, к слову, - одновременно заговорили Колька и Сашка и, чтобы отвлечь бабу Дуню, спросили: - Что вы на кургане высматривали?

- Та Деникина, Деникина ж, - быстро и словоохотливо ответила старушка.

- Кого? Кого? - враз отпрянули от нее путешественники, прищуриваясь.

«Ну и родственница же у меня! – в горьком отчаянии от всех неудач подумал Колька. – Страшнее не придумаешь».

- Та Деникина же, енерала, - робко, чувствуя, что опять попала впросак, произнесла баба Дуня. – Краснов же у вас, в Ростове. Зверюга этот. Корнилова, люди кажуть, в хуторе Свинячьем под Екатеринодаром убили. А теперь, значит, на его месте Деникин командует… Глядишь, подобрее он, чем Краснов ваш. Вот я его и высматривала, авось, он к нам из Екатеринодара заедет…

- Краснодара, - строго поправил его Колька.

- Я и говорю… дара, - проглотив начало непривычного названия города, согласилась баба Дуня. – Так вот, мы теперь посередке живем, между енералами. У нас не поймешь, шо за власть, - Гаврила на окраине хутора всеми казаками и иногородними командует, а коло церкви – богатеи с ружьями та с кинжалюками шастают. Вот такая у  нас теперь жизня…

- Так, а Деникин вам зачем? – терял уже терпение Сашка из-за бестолковости старушки. – Вы-то зачем его ждете?!

- А шоб перестреть! Перестреть та упросить, - ответила баба Дуня. – Люди ж кажуть, шо он добрый. Вот я ему бы и кинулась в ноги, сказала бы: «Отец родной, енерал, не убивай моего Гаврилу, он у меня последний кормилец остался, не разоряй мою семью. Прости его за то, шо он в Совете заправлял. Его народ выбрал. Это он по доброте к людям не отказался». А Деникин, глядишь, и смиловался бы, вошел в мое положение, опять бы нас казаками сделал.

- Ага! Так прямо бы и сделал! – усмехнулся Сашка уже с нескрываемым злорадством. – Знаем! По фильмам знаем!.. Он бы, знаете, что сделал?.. Он бы вашего сына повесил первым, вот!

- Свят! Свят! – замахала на него руками баба Дуня. – Ой, сынок, ты такое говоришь, шо у меня сердце захолонуло.

- Так поэтому думать нужно! Головой думать! – закричал Сашка. – А то ходите еще.. встречать!

- А шо ж делать, сынок? Научи!.. Научите, сынки. А то ж темная я, а вы грамотные, видать, все знаете. Вы вот буденовцев помянули. А это, какие? Цвета они, какого?   

- Это наши, бабушка, красные. Красные! Они такие же, как и ваш Гаврила, против генералов всяких, чтоб бедным хорошо жилось. Вы что, о них не слышали, что ли?

 Та вроде б то, - устало произнесла баба Дуня. – Гаврила говорил о каких-то… У меня они все в голове перепутались, всех разве упомнишь?.. Где ж они? И шо они за люди? Сильнее ли они Краснова, Деникина?.. Простите, сынки, если я шо не так сказала.

- Вот вы, бабушка, забитая!.. – подобрел Сашка, уже жалея старушку. – Кошмар просто, какая вы темная!.. Верно в истории об этом пишут, о таких, как вы. Вы прямо всех боитесь.

- Жизня у нас такая, - тускло ответила баба Дуня.

«Буденовцы, буденовцы, - думал Колька. – Почему баба Дуня о них ничего не знает?..» И догадался! Да ведь сейчас август восемнадцатого года1 Буденный Семен Михайлович сейчас в Царицыне, он еще не отправился в поход со своими конниками, и потому в хуторе о них ничего не знают.

Вот Сашка! Вечно он все напутает… Говорить об этом не стоило, баба Дуня вроде бы приободрилась, и лишать ее надежды в скором приходе красных Колька не хотел. Растолковать бы Сашке, что к чему… И вообще! Что делать до завтрашнего дня?

Они были уже у подставок с лозами.

- А куда ж вы теперь, сынки? – спросила мальчишек баба Дуня и, увидев, как они тотчас заскучали, сказала, как давно решенное: - Ходить до нас. Шо вы по-пид хатами будете огинаться? У нас, правда, не очень-то разживешься, но где есть шестерым шо поесть, там и для двух найдется. А?  

Мальчишки стояли в нерешительности. Разве они думали, что так получится? Собирались только спасти Гаврилу Охримовича… А все получилось совсем по-другому..

Из хуторской широкой улицы им навстречу шел мальчишка такого возраста, как и Сашка с Колькой. Он нес узелок на палке, который за спиной при каждом шаге мотался из стороны в сторону.

- А вот и Гриша наш, - увидев мальчишку, сказала баба Дуня и позвала: - Гриша! Гриша!..

Мальчишка направился к ним. Подойдя, исподлобья задиристо оглядел Кольку и Сашку. Выгоревшие волосы у него торчали во все стороны, щеки у него были расцарапаны, пять бороздок тянулись от глаза к подбородку.

- Чего? – сказал он бабе Дуне шепеляво и с присвистом, потому как передних зубов у него не было.

- Куда ж это ты, работничек наш, спозаранку направился? – спросила баба Дуня, пытаясь обнять внука, но Гришка, уклоняясь от руки, не выпускал из поля зрения незнакомцев.

- За раками!.. Куда ж еще! Наловлю – холодного борща соберем.

- А ты, никак, опять дрался? Шо это у тебя щека разодрана?

- Дрался. Это меня атаманский внук ошкарябал.

- Опять обзывали?.. Кацапом?

- Опять…

- А ты не обращай внимания, Гришенька, пусть! Подразнят, подразнят та и перестанут. Сам-то ты знаешь, шо мы из старого казацкого роду. Они еще в холопах были, а мы уже в казаках ходили. Наш вон диду Чуприна даже по Египту-стране гулял, был ли в ихнем роду такой лыцарь? Тот-то и оно, не обращай внимания.

Гришка быстро, искоса взглянул на бабу Дуню, промолчал.

- От помощничек, от ты мой помощничек, - переполняясь нежностью и жалостью, запричитала баба Дуня и потянулась рукой уже настойчиво к его вихрам.

Гришка боднул ее руку головой и с открытой враждебностью посмотрел на Кольку и Сашку, словно перед ним стояли именно те мальчишки, с кем он дрался.

- Кто это? – требовательно и жестко спросил он бабку. – Опять каких-то уркаганов приблудных в хату ведешь? Кормить-поить будешь?

- Та не уркаганы они, Гришенька, - униженно, будто перед взрослым работником семьи, принялась оправдываться баба Дуня. – Хорошие они, грамотные! Ух, какие они, Гришенька, грамотные, ужасть, все насквозь знают! Они бездомные, внучек, из Ростова идут. Ты бы их взял с собой, а?.. Я б пока хлеб в печь посадила, узвару наварила, а вы б раков в речке насобирали к борщу, а? Шо ты вот все один та один, дерешься со всеми, прямо Георгий наш Победоносец да и только. А так бы ты с хлопчиками побыл… А Григорий? Ты прямо вылитый дид Чуприна, наш лыцарь, тот тоже никому спуску не давал.

Взгляд Гришки оттаял. Ему, вероятно, лестно было слышать, что он похож на какого-то далекого своего предка казака-рыцаря Чуприну.

- Возьми их с собой, Гриша. Они хорошие, а, Гриш?

Сашка и Колька мальчишку уже хорошо разглядели: обычный деревенский парнишка с выгоревшими добела волосами, загорелый, как негритенок.

Впрочем, мальчишкой Гришка казался лишь поначалу. Спокойные глаза, твердо сжатые губы, достоинство и независимость,  как он держался, говорили о том, что Сашке и Кольке повстречался не сорванец, не куга зеленая, а человек уже почти взрослый.

С особой внимательностью, с каким-то страхом, нежностью и затаенной улыбкой всматривался ему в лицо Колька. Ведь это же его деда Гриша!..

- У тебя, Гриша, есть шо небудь, шоб покормить их, а? – спросила баба Дуня.

- Та е-е, найдем, - лениво ответил Гришка и мотнул узелком на палке. – Хлеба взял, луку надергал… На речку ж идем, там пропитания всегда найдешь.

- Вот и гарно, вот и гарно, - подхватила обрадовано баба Дуня, увидев, что внук на нее не сердится. – Заморите червячка, а вечером борща похлебаем, будет у нас еда на праздник.

Колька и Сашка переминались с ноги на ногу.

- Ну, я побегла, внучек, - сказала баба Дуня. – До хаты я побегла, не обижай их только, ладно? – и, дождавшись, когда внук кивнул, она скорым шагом пошла от них к хутору.

Отойдя немного, обернулась и закричала путешественникам:

- А вечером приходьте, слышите? Не огинайтесь по-пид хатами.

 

Гришкин курган

- Ого-го-го-о! – закричал что есть силы Гришка, когда они остановились передохнуть на вершине кургана.    

Крик его скатился вниз по круче, к обугленным руинам помещичьей усадьбы, отозвался в берегах речки… И пошло, и пошло скакать эхо в глубь плавней, многократно повторяясь и дробясь, пока не погасло где-то у самого горизонт. Казалось, Гришкин голос закатился и за горизонт, скачет там, за окоемом.

Попробовали и путешественники:

- Ого-го-о!

- Ого-го-го-о!

Послушали… Здорово! И их голоса закатились за горизонт, звучат теперь над Азовским морем.

- Видал?! – поддергивая свободной рукой штаны и одновременно умудряясь плечом утереть под носом, сказал Гришка. Он держался так, словно все, что простиралось под кручей, - развалины усадьбы, накрытая молочной пленкой тумана речка, камыши, стоящие высокой стеной на том берегу и продолжающиеся до горизонта, блестящие окна лиманов среди зеленых зарослей, - словно все это принадлежало ему, и он приглашал своих новых приятелей вступить в его царство.

Приглушив голос, будто мог кто-нибудь услышать, добавил:

- Батько мой там, в чибиях, ховаться будет, когда белые придут в хутор. Чибии – это шалаши такие, Верхуши камыша свяжешь, внутри вытопчешь, сена настелешь – живи хоть все лето. Я и вас, если в красные пойдете, с собой возьму.

Разговор не получался. Мешало что-то. Колька, вообще, ничего не мог сообразить, смотрел и смотрел на Гришку, угадывая в нем деда и от этого все больше робея.

- А что это курган такой? – нашелся, наконец, что спросить Сашка. – Плоский такой. Будто лысый.

- Хе-хе! – вырвалось обрадовано у Гришки.

Он оглядел с интересом, словно впервые увидел, окаменевшую глинистую лысину кургана.

- Про это у нас в хуторе байку рассказывают. Тут когда-то такое было! Такое было!.. – воскликнул Гришка и замолчал.

- Что… было? – задохнулся Сашка.

- Да тут смертоубийство было!.. Ехали два брата по степу ночью, сено в арбе везли. А до-ождь, ну такой ливень днем полосовал, ну стра-ашный!.. Ага. Увидели братья со стога: блестит чтой-то на кургане. Слезли они с арбы. С вилами! Глядишь, это волчьи глаза блестят! Взобрались на курган, видят: золото из земли торчит, дождь клад размыл. Руки у них и затрусились. Делить давай! Ну и задрались, за вилы схватились. А в это время луна всходила. В полнеба, ей-Бог! Вот и отпечатались братья на ней. Их тени отпечатались, как они друг дружку под ребра вилами поддевают. Вы вот для антиресу посмотрите как-нибудь на луну, так прям все и увидите.

Сашка засмеялся, но промолчал.

- А золото как же? – спросил Колька. Он любил, чтоб все было до конца объяснено.

- Золото? – удивился Гришка, – так его ж степной орел унес. Здоровенный такой, он у нас в степу где-то живет. Мой батько, когда хлопчиком был, его видел. И когда дядьки мои, Тарас и Степан, приступом усадьбу помещика брали, так орел из степу прилетал, кружил. Он за бедных завсегда заступается. У нас в хуторе, як шо, так кажуть: «Погодьте, погодьте, куркули-богатеи, и на вас орел найдется, животы пораспускает вам». Ага. А золото у братьев в рубахи уже было завязано,  орел узлы в когтях унес. Вот так! – Гришка показал, как именно, словно мальчишки не могли сами представить, как орел мог унести узлы с золотом. – Один узел в право, а другой – в левой. Это казацкий клад был, орел братьев испытывал, шо они за люди? А вот не подрались бы они, то счастье  всем людям было б. Орел этот еще не раз будет наших хуторян испытывать, до тех пор, пока они обчеством, в ладу с друг другом не начнут жить, вот тогда он и золото людям отдаст. О, яка байка!

Сашка, уже не сдерживаясь, засмеялся.

Гришка уставился на него.

- Ты чего регочешь?

- Да так, - ответил Сашка. – Смешно, как ты про луну рассказывал… Про курган, и вообще.

- А шо про луну, а шо про луну? – задиристо закричал на него Гришка. – Скажешь, братьев с вилами на ней не видать?

- Никаких братьев там нет. Это моря, понимаешь, мо-ря! – закричал и Сашка. – Это моря такие, в которых воды нет, понимаешь? Ямы такие. В них одна пыль и камни…

Сашка хотел, было уже окончательно сразить самоуверенного Гришку тем, что он сам, своими глазами видел по телевизору, как по дну этих морей ходили космонавты и ползал «Луноход», но его толкнул в плечо Колька, и он опомнился.

- Морями они только называются, - закончил он, остывая. Вот жизнь! Знаешь и доказать не можешь. – И про курган все не так, как ты говоришь. Сказка это для детей дошкольного возраста.

- Чего-о? – грозно протянул Гришка и, чувствуя, что одними словами с Сашкой не обойтись, снял с плеча палку с узелком, опустил на землю.- Чего ты сказал?

- А то и сказал, что слышал! Сказка для дошколят! – отрезал Сашка, не сдвигаясь с места. Терпеть то, что знаешь и не можешь сказать, он еще мог, но вот то, что и защищаться нельзя – это уж извините! – Ты здоровенный парень, а таким сказкам веришь. Курган скифы насыпали. И никак не может быть золото наверху, до него, знаешь, сколько нужно вглубь кургана копать? Ни один дождь не размоет. Это могила, понимаешь?

Увидев, что Гришка, действительно, не понимает, Сашка смилостивился над ним и пояснил:

- Скифы в кургане своих вождей хоронили. Это люди такие когда-то здесь жили, коней пасли. Тысячи лет тому назад. Тогда в степи даже леопарды жили.

- Ну-у, знаешь!.. – задохнулся от возмущения Гришка и, забыв, что Колька заодно со своим приятелем, посмотрел на него так, будто призывал в свидетели. – Глянь на него!.. Видал я брехунов, но таких, как ты, отродясь не слышал. Ты бреши, та знай меру. То ты о морях брешешь, в которых воды нет. На луне!.. То о людях каких-то, которые тысячи тому назад здесь жили. Как это, антиресно, ты обо всем этом мог узнать, а? У нас о них никто не знает, а ты знаешь?! Ты шо на луну прыгал или тысячу лет жил?

Сашка вскинулся было ответить, что не обязательно прыгать и жить: для этого есть книги, музеи, кинофильмы, телевидение, радио, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд Колькин взгляд, осекся. А ведь о скифах и он мог бы подтвердить: вместе бегали на раскопки кургана, который разрывали в микрорайоне перед тем, как на его месте построили многоквартирный дом.

- Ага! Вот видишь! Сразу язык проглотил! – обрадовался Гришка, по-своему истолковав Сашкино молчание. – Брешешь ты, хлопчик, все. Никакие скифы около нашего хутора не жили, о них у нас ничего не знают. Это раз! А в Ростове своем ты бы и вовсе о них не мог узнать, ясно? Зачем ты еще леопарду  какую-то приплел?.. А? Это шо, тигра такая, чи шо?

- Да. Тигра. Только не в полосочках, а вся в крапинках.

Гришка с минуту смотрел на Сашку во все глаза: его всерьез озадачивал этот невесть откуда взявшийся рыжий враль с синяком под глазом, рассказывающий о каких-то морях на луне из камней и пыли, о неизвестных хутору людях, тиграх…

- Это ты об луну стукнулся? – улыбнулся щербатым ртом, спросил Гришка и показал на синяк. – Когда прыгал?

- Именно, когда прыгал, только уже с луны!

Гришка посмотрел-посмотрел на бледного Сашку и, решив, что тот все придумал и теперь упрямится, великодушно улыбнулся:

- Ладно!.. О братьях – это, может, и правда, сказка для…  кошенят, как ты говоришь. Вообще-то ты веселый, видать, хлопчик, с тобой не соскучишься. А если хочешь знать правду о кургане, почему он такой, то слухай та ума набирайся. Лысый курган он оттого, шо его макушку казаки в речку ссыпали. Кубанками. Ясно?

- Как это? – удивились одновременно Сашка и Колька. – Как это кубанками?

- А вот так! – упиваясь своей победой над городскими грамотеями, отрезал Гришка. – Все вы брешете, шо курган могилка чья-то. На самом деле курган этот, знаете, как получился?.. Его казаки насыпали. Чего глаза вытаращили? Когда ходили казаки походами воевать в Туретчину, то, если приходили с добычей, привозили в тороках и по кубанке басурманской земли. И всю ее здесь перед хутором высыпали. А когда без добычи возвращались, то по кубанке земли с кургана высыпали в речку. О как! А вы говорите…

Нет, это уж слишком. Этого не мог стерпеть даже Колька. Ведь они сами все видели, и им все о курганах археолог рассказывал!

Курган рядом с их домом вначале срезал ножом бульдозер, и на гладкой, как стол поверхности четко обозначились границы захоронения. Скифы рыли для умерших глубокую яму, а сбоку в ней выдалбливали пещеру, в каких когда-то жили их предки, дикие люди, а потом – насыпали курган, строили мертвому шатер, вроде тех, в каких жили. Видели мальчишки в полусумраке подземелья и истлевший скелет в остатках кожаной одежды с металлическими бляшками, колчан стрел, от которых остались одни наконечники, древнегреческую посуду, черно-белые эмалевые блюда и глиняные амфоры, где хранились окаменевшие зерна пшеницы и слой темно-красной пыли, оставшейся от вина. А на дне ямы – скелет коня. Ведь сами же все своими глазами видели, а их вот так, запросто, и дурачками и врунами выставляют.

- Глядить теперь, сколько добра наши казаки домой принесли! – добивал мальчишек Гришка. - То-то и оно. А! – безнадежно махнул он на них рукой. – Разве ж вам, иногородним, понять это? Нашу казачью славу!

- Ой, ой! – хлопая себя по коленям и приседая, захохотал Сашка. – Тоже мне казак отозвался!

Он не видел, что тотчас сделалось с Гришкиным лицом. А Колька видел!

Лицо у Гришки вдруг покрылось бурыми пятнами, потом побледнело, глаза ожесточились, сузились, весь он напружинился и сжал кулаки.

- Какой же ты казак, когда вас из казаков вывели? – продолжал Сашка. – Бабка ж твоя нам все рассказала. Вы же теперь, как все, батраки, пролетариат, можно сказать.

- А вот за это… я тебе сейчас буду морду бить! – сказал Гришка, и Сашка увидел, какая перед ним собралась гроза.

- Ты чего? – растерялся он. – Я же не смеюсь над тем, что ты не казак, наоборот…

- А я тебе дам такого наоборота! Такого наоборота!..- Гришка двинулся к Сашке с кулаками. – Я хоть и пролетарьят революционный, как батя говорит, а все ж таки казак!

Сашка, поняв, что драки не миновать, приготовился к бою в боксерской стойке. Но Гришка без всякой разминки размахнулся и въехал ему кулаком куда-то за ухом, другим по боку, и Сашка шлепнулся на землю.    

- А ну бросьте, бросьте драться! – кинулся к ним Колька. Но в ту же секунду у него зазвенело от оплеухи, и он оказался рядом со своим другом.

- Аг-га! – закричал Гришка, - Вы заодно! Двое на одного! – И бросился на них, молотя кулаками и получая в ответ пинки и тычки.

- На лежачих, да?!

- А вы – двое на одного? Гах!

-На вот тебе! На! На!

Несколько минут они перекатывались, сцепившись  клубком, вскрикивая и тыча кулаками куда придется, пока не обессилили. Отряхиваясь от глины, они уселись друг подле друга.

- А вы ничего, хлопцы! – сказал, наконец, Гришка, вытирая щеку, где из царапин выступила кровь. – Не трусливые…

Он вдруг засмеялся.

- Знаете от чего курган такой?..- спросил он ребят и сам же ответил со смехом: - Та мы ж его растолкли!

Мальчишки улыбнулись.

- Это мы курган растолкли, лысину ему сделали! – радовался Гришка своей новой выдумке и тому, что его новые друзья смеются. – Мы теперь в хуторе никому спуску не дадим… Давайте знакомиться!

 

«Египетская земля»

- Гайда вниз! – подхватываясь с кургана, крикнул Гришка и, петляя по склону кручи, побежал к реке.

Кинулись за ним и путешественники. Не сумев соизмерить свой бег с крутизной склона, они с разгона влетели в заросли чакана, споткнувшись, упали в воду.

- Ха-ха-ха! Ой, не могу! – хохотал на берегу, держась за живот, Гришка. – Вот так городские! Тюхи-матюхи!..   

 Мальчишки выбрались на берег. Рубашки и брюки облепили их тела, ноги по колено бы в черной грязи – «муляке». Путешественники чувствовали себя смешными и жалкими. Вода и грязь стекали с них ручьями.

Увидев, что они обиделись, Гришка посерьезнел, погасил улыбку.

- Та вы не горюйте, хлопцы, - утешил он. – Вам же и умыться как раз нужно было. Раздевайтесь. Мы пока раков наловим, ваша одежа и высохнет.

Мальчишки молча подчинились его совету, умылись, отстирали рубашки и брюки от копоти и грязи, выкрутили, разложили их на берегу по траве.

День под кручей еще не начинался. Реку накрывала тень, было сумрачно и студено. Над водой плотным одеялом стлался туман. Сверху он взвихривался космами, таял в медленно теплеющем воздухе.

Из зарослей камыша на том берегу коротко слышалось тюрлюканье камышевок, да на середине речки изредка всплескивалась рыба.

Спало еще все в воде и над ней, зоревало.

- Ничего… Вот солнышко над кручей поднимется. – мы тогда в речку полезем, - сказал Гришка.

Втроем они сидели на корточках, тесно прижавшись друг к другу. Сверху накрылись сухой Гришкиной рубахой, а колени прикрыли его штанами.

У ног их по  глади реки что-то быстро проносилось, поднимая бугорком воду.

- Щурята, - объяснил Гришка. – Щучьки маленькие. Разыгрались!.. Ну, ничего, ничего, играйте пока. На сковородке сегодня у бабы Дуни будете. Мы вас достанем. И щучек, и карасей, и линьков наловим.

- Чем ты их наловишь? – недоверчиво и с насмешкой спросил его Сашка. Он все еще никак не мог простить Гришке, что тот, без всяких боксерских правил, ударил его по голове за ухом.

- А рубахой! – не замечая насмешки, ответил ему Гришка. – Карасей и линьков руками, а щурят – рубахой.

Сашка покосился-покосился, промолчал. Он уже понемногу начал догадываться, с кем ему пришлось драться.

- Вот тут у вас камышей!.. – сказал Колька. – Заблудиться запросто можно…

- А то! – подхватил обрадовано Гришка. – Плавни ж! Зайдешь – так вовек не выберешься, не знаешь если, конечно, бродов и троп.

- А ты знаешь?

- Ну, я б та не знал! Я тут все лиманы, все броды, все гати знаю, с батей все исходил. Он же у меня охотник! И рыбак! Зимой мы с ним вьюнов ходим ловить в копанках. Зимой же все замерзает, легче ходить по льду-то. Да и камыши косят на крыши да на топку. Видать далеко-о!.. Камыш желтый стоит, сухой, подпалишь его, так он как начнет полыхать! До самых корней горит. Лед только сверху тает. Огонь гудит, ревет, скачет по камышовым метелкам – успевай только убегать. Месяцами, бывает, горят плавни.

- А вьюнов, вьюнов, как вы ловите? – напомнил ему Колька. – Это что? Такие рыбы, которые на змей похожи?

- Эге. Пищат они. Вот так, - Гришка смешно сложил губы. – Пз! Пз! Чудно! Зимой их очень удобно ловить. Прорубишь копанку, а под землей – вода, потому наши места и плавнями зовутся. Летом идешь будто по земле, а это корни все камышовые, трава растет, а ты на этой земле гайдаешься. Ну вот, прорубишь, а вьюны и соберутся все тут, как гадюки, из воды высовываются, дышат. Душно им зимой, все ж льдом покрыто. А они дышать любят, летом мы их даже на огородах в капустных кочанах находим. Это они по ночам в другие речки ползут, а в жару среди росы в капустных листах спасаются. Вырыл копанку – не зевай. Они кишмя кишат. Черпаком их подхватывай и выбрасывай на снег: мороз их враз в кочерыжки замораживает. Вот таким манером наберешь их мешок, принесешь домой и тут уж опять не зевай, а то они в тепле оттают – расползутся по всей хате. Они даже на сковородке так долго прыгают и пищат, шо умучаешься. Иной раз аж жалко их станет, животная все ж таки. Зато когда угомонятся – ску-усные!.. Ужасть! В них и костей-то нет, один хребет с ребрышками.

- Да-а, - не зная, что сказать, произнесли Колька и Сашка. – Хорошо вам.

- Хорошего, вообще-то, мало,  - оборвал их Гришка. - Вьюнами в хуторе брезгуют, а мы их едим. Не от сытной жизни, конечно.

- Расказаченные вы? – спросил Сашка, как можно позадушевнее, чтобы вновь не обидеть Гришку.

- Да, - ответил он тихо и грустно.

Мальчишки почувствовали, что это Гришка принимает к сердцу ближе, нежели баба Дуня: уж очень у него несчастным стало лицо.

- Мне на улице проходу не дают, особенно на площади, где богатеи живут. Кажный день драться приходится. Я уже и сам – их увижу, у меня кулаки чешутся. Привык.

- Это тебе сегодня щеку поцарапали?

- А то когда ж еще? Сотников хлопец, атаманский внук. Кулаками ж не может, ногтями только, как девчонка… - Гришка помолчал, добавил грозно: - Ну, ничего! Я вот возьму да к ни сегодня на бахчу заберусь, попротыкаю им все арбузы! Будут знать!..

- Они что… богатые?

- А ты думал шо, бедные? – быстро и отрывисто спросил Гришка Кольку. – Самые шо ни на есть богатеи. Коней у них – табун, овец этих, коров, быков… А земля какая? У нас гадючьи озлобки под огород, а у них – степь. Ни скотину нам нельзя держать, ни гулевую землю распахать – не моги, цепами забьют до смерти. Все они зацапали. Полхутора на них работает, всех хуторской атаман в руке держит. И паровик у него, шо веялки крутит… Та все! А мы… Не казаки мы, ни земли у нас доброй, ни газырей, ни черкески…

Когда Гришка это сказал, Колька вздрогнул. Вот оно! Вот именно из-за красноверхой кубанки и погибнет Гаврила Охримович! Как же растолковать Гришке, что счастье не в газырях и  кубанке?

- Вы вот шо, - сказал им Гришка строго. – Вы над казаками не смейтесь! Потому как за это я бить буду. Ух, как я за это буду бить! – и показал кулак с побелевшими суставами.

Мальчишкам стало даже немного не по себе под его яростным взглядом. Как легко, как все-таки несерьезно они представляли свое путешествие. Думали, если увидят Гришку, скажут ему все, и все само собой уладится. Думали: достаточно только с ним поговорить!.. а тут нужно было в первую очередь понять самим все глубоко, а потом уж действовать. Да и как еще нужно действовать?

- А кто это у вас дид Чуприна, о котором баба Дуня говорила? – спросил Сашка. – Рыцарь, с которым она тебя сравнивала.

- А-а! – расплылся от удовольствия Гришка, показывая выбитые впереди зубы. – Дид… Дид лыцарь, это точно.

- Как он в Египет попал?

- Та его еще хлопчиком туда занесло. Он наших казаков потом в Туретчину водил. Ух и вояка, кажуть, был добрый!.. Здоровенный! Усы у него во! – Гришка, мотая руками, показал, какие у дида были усы и чуб.

- Ну, а в Египет он как попал? – напомнил Сашка.

- Очень просто. Беда с ним случилась. Рыбалил он в лимане, а поднялась буря… Вот его в байде и унесла непогода в море. Унесла и унесла… Пропал, думает, Чуприна. Так его всегда звали, по имени даже баба Дуня не помнит. Несет и несет Чуприну по морю, а куда – и сам не знает: море большое!.. Поднимется байда на волну, как на гору – далеко видно. Бегут по морю волны – не видать берега! Опустится байда -  як у пропасть! – между волнами тяжко, темно, как в могиле. Да-а, натерпелся он горя… И от так его девять дней носило по морю. Выбился он из сил, свалился на дно байды, уснул как помер. А продрал очи – фелюга! Паруса рваные, турки с борта смотрят, чи жив он? Это Чуприну уже из Азовского моря в Черное бурей вынесло. Взяли его в полон турки. Три года он у них работал, а потом убег. Пришлось ему, хлопцы, погулять! По всей Туретчине, во как! Курды его гоняли, он там казаков нашел, сбились они в кучу. А курды народ – у-у! Вояки зверские, при всех султанах они в лучшем войске. Вот они и гоняли казаков по Туретчине. Сбились наши с пути, им бы нужно на север, промеж захода и восхода идти, а их в ущелье узкое загнали, не выпрыгнешь, солнце в затылок светит. В пустыню их выгнали. И ни конца пустыне, ни краю, ей пра! Чуть они все не померли без воды. Но прошли-таки, к речке вышли. Нил-река. Египет эта страна называется. Богатая там земля. Три урожая собирают, там зимы не бывает, с одного колоса в две пригоршни зерно не вместишь, во как! А народ худой, черный, богатеи весь урожай себе забирают. И у нас земля богатая, хлеб бывает такой выгонит, шо кубанку бросишь, она на колосьях, как на воде, держится. А живут, видишь,  и у нас как в Египте. У всем свете, видать, нет справедливости.

Гришка замолчал, задумался, принялся грызть травинку. Он и вправду теперь не был похож на мальчишку, а - на серьезного, много пережившего и передумавшего человека.

- Вот ты, Гриш, много знаешь! – воскликнул Сашка.

Гришка посмотрел на него отчужденно, обронил:

- Не дурень, хотя и не учусь, - Подумав, добавил: - Скоро буду учиться, батя хочет в помещичьей усадьбе школу открыть.

Посмотрел задумчиво на камыши и продолжил рассказ:

- Добрая у нас земля. Она у нас сложена особо. - На манер египетской. На добрую сажень – черный перегной, а ниже песок и вода: море ж когда-то здесь было. Ежели засуха – землица тянет воду снизу, песок ей не препятствует. А ежели много дождей выпадет – песок всю воду принимает, хранит прозапас. Египетская земля!.. Тут шо не камышовые заросли, закуток из куги – то чудное ему название; шо не ерик, лиман, протока или болото – то и сказ. А плавни!.. Не обойти их, ни объехать на Байде за всю жизнь. Есть такие у плавнях места, шо там и человек ни разу не был, кабаны непуганые только живут. Гнилым раньше Азов-море звалось. Вся гниль в нем из плавней сбиралась, дурная вода. Рыба и та не водилась. Давно это было, даже Чуприна не помнил того времени.

- Вот видишь! – перебил его Сашка. – А нас за скифов упрекаешь!

- Ну и гонористый же ты, - ответил ему Гришка и, уже раздражаясь, оборвал: - Замовкни!.. Слухай, шо старые люди кажуть. А то о Гнилом море знают, а о твоих… как их… не знают. Грамотный он! Книжки читает! Меня тоже батя нескольким буквам научил, сейчас некогда ему, а то б я тоже мог знать грамоту! Вот прогонят богатеев, восстановят усадьбу и я буду в школе учиться. Не хвастайся дуже. Ты вот слухай та запоминай, шо тебе умные кажуть! Не было у нас скифов! А море Гнилым звалось! А потом поднялась страшенная буря, и всю дурную воду из нашего моря в Черное выплеснуло, а сюда с Дона та Кубани набралось воды доброй, сладкой, а та – дурная – на дне в Черном море теперь. 

- Правильно, кто с эти спорит. Сероводород на дне в Черном скопился! – успел вставить Сашка.

- Ну, все он знает, все наскрозь знает, ты глянь на него!.. Шо ты своей грамотой хвастаешься, а? Я ж тебе не по книжкам… А как есть. За землю, шо ты можешь знать?...- Гришка уставился на Сашку, тот смутился: то ли оттого, что с ним опять расправятся не по-боксерски, то ли оттого, что он, действительно, о земле ничего не знал. – То-то и оно!.. Вякаешь, хочешь умным казаться, а сам по верхам только скачешь. Ты знаешь, шо в нашем море рыба даже не водилась?.. А потом развелось столько, шо богатеи мост по ерику для царского гостя из бочек с икрой вымостили! А земля, какая? Ты знаешь, шо один казак у нас вырастил для атамана Войска Кубанского тыкву-кабак у семь пудов, в два обхвата, як хата, еле его втащили в арбу, а везли волами. Зажиточно на ней всем можно жить, и все бы хлопцы могли в школах учиться.

- А зимой вы как живете? – спросил Колька.

- Зимой?.. – Гришка настороженно посмотрел на него. Колька ответил ему спокойным взглядом. Гришке, очевидно, больше нравился этот черноглазый и молчаливый, нежели рыжий Сашка. – Да потихоньку, особо не жируем. Курей, уток держим. До глубокой осени батя в наймах, механиком на паровике  хутору хлеб молотит, веет. Хлеба нам дадут по уговору, картошки накопаем, а зимой, бывает, батя и грошей заработает. Граммофон, али сепаратор починит, я ему завсегда помогаю. Батя у нас мастеровой человек, башковитый человек мой батя. Так и живем. Особо не жируем.

Солнце выкатилось из-за кургана, затопило все радостным и теплым светом. Туман над речкой поредел, держался овечьими отарками только в бухточках у камышей. В зарослях его тотчас завозились, затренькали камышовки.

На середине речки то появлялись, то пропадали в воде черные уточки.

- Нырки, - шепнул Гришка, собрался было добавить что-то еще, как вдруг…

Нет, никогда уже до самого конца жизни Колька не забудет того, что  им вдруг открылось в Гришкиной «египетской» земле.

Солнце разогнало туман, космы его  лишь изредка взлохмачивались с поверхности речки, как пар с остывающего кипятка, и таяли тотчас бесследно. И вот в эту минуту из камышей выплыли лебеди.

Они выплыли как из сказки! Белоснежные, красивые.. Быстро и бесшумно заскользили по воде… Не видно было ни одного движения, ни малейшего усилия, лебеди будто скользили по глади льда!

На середине неширокой речки лебеди внезапно «разъехались» в стороны, плавно, как балерины в танце, взмахнули раз-другой крыльями, оторвались от воды и… поплыли по воздуху, величественно и неспешно взмахивая крыльями. Сверху они будто пролили серебряную курлыкающую трель, речка отозвалась им прощальным отзвуком, и сказочные птицы растаяли в небе.

С минуту мальчишки сидели не шелохнувшись и лишь потом, когда погасли в плавнях отзвуки лебединой трели, взглянули друг на друга с изумлением.

А солнце между тем набирало силу. Речка и ее берега наполнились криками, щебетом, всплесками. За щурятами с карканьем носилась голодная ворона, Она опускалась к воде, во внезапном броске загребала ее ногами, пыталась несколько раз ухватить добычу клювом. Но рыба ускользала, и ворона, злясь, с недовольным карканьем шарахалась от воды вверх, тяжело взмахивая намокшими крыльями.

- Пора! – сказал Гришка мальчишкам и с разгона, взметая ногами брызги, влетел в речку.

Полезли за ним и Сашка с Колькой, осторожно, не спеша, - тут же вода обожгла их тела ледяным холодом.

- Вы вглубь, вглубь скорийше! – закричал им от камышей Гришка. – Там же под яром ключи бьют, а тут – теплынь, как молоко парное.

В том, что это так, они убедились сразу, лишь только оказались на середине реки. Вода здесь и вправду, как теплое молоко, ласково приняла их, согрела. А дно – мягкое, будто застеленное мягчайшим пухом.

- Это куширь, - сказал мальчишкам Гришка и, нырнув, показался, держа в руках изумрудно-зеленые водоросли – тончайшие, как паутина, а в них, запутавшись, бился золотистый карасик, - Видите, как мы потом рыбы наловим.

У камышей было тревожно. Толстые, как бамбуковые удилища, стебли стояли над водой плотным лесом. Ветер шевелил их вершины с пушистыми султанами, жестко шелестел листьями, а в глубине зарослей – ничего не шелохнется, изредка слышались лишь короткие движения и всплески. Там была своя жизнь, таинственная и притягательная, в которую мальчишки собирались вторгнуться.

Гришка раздвинул камыши, Колька и Сашка полезли следом. Стебли камыша подались легко, будто они держались в воде наплаву.

- А теперь глядите, - прошептал Гришка. – Как рака увидите, так и хватайте.

Мальчишки впились глазами в воду, в пугающий ее зеленый полумрак, где причудливо переплетались корни камыша, и образовывался настил. На этот-то настиле и должны лежать раки, высунув из воды усы и перекатывая в ноздрях влагу. Так должны из них лежать те, кому надоела жизнь в реке, и кому не терпелось попасть в котел с кипятком.  

Вода между корнями неподвижна, сонна…

И едва мальчишки начали сомневаться, есть ли тут какие-либо обитатели, как в следующее мгновение они увидели на корневищах несколько раков.

Зеленых! Матерых! С огромными клешнями и колючими боками!..

Раков Колька и Сашка увидели внезапно, как в озарении!.. Так начинаешь видеть грибы, когда, разглядев один из них, присядешь и его собратья возникнут перед тобой всем семейством, начнут будто выскакивать из земли! А вот он я! Возьми меня! И меня, и меня!..

Раки, как вельможи, возлежали на корневищах, растянув шейки, выпучив глаза и лениво поводя усами.

Ха-ха! Ждут, гаврики!

Мальчишки осторожно подвели под шейку раскрытые ладони. Рак ударил шейкой и – гоп-ля! – оказался в руках.

 -Ура! Поймал! Есть почин!

Дальше пошло еще веселее. Колька и Сашка приспособились ловить раков даже в корневищах, да так, что те не успевали опомниться и схватить за руки клешнями. Сумка быстро наполнялась, и мальчишки по очереди переносили ее на берег, высыпали в Гришкин мешок и вновь возвращались.

Когда в камышах стало жарко, раков в корневищах поубавилось.

- Шабаш! – объявил Гришка. – Гайда купаться. Рак обедать на дно речки пошел.

И они купались. Нырнув в глубину с открытыми глазами и загребая руками воду, скользили у самого дна, где клубились водоросли. Мальчишки, поддев их со дна, скатывали как снежный ком, выныривали на поверхность и, улегшись на спину, искали в водорослях запутавшихся карасиков и линьков.

С Гришкой им было легко и просто. А главное – интересно!

Хорошо им было и потом, когда Гришка расстелил на траве чистую белую тряпицу и разложил на ней содержимое узелка, - краюху хлеба, луковицы, вкрутую сваренные яйца и помидоры.

Рядом весело горел костер, пеклись раки.

Гришка взял луковицу, зажал ее между ладонями, сдавил, и – раз! – луковица выскакивала из его рук голенькой, без кожуры. Ай да Гришка, ай да молодец-удалец! Руки у него были ловкими, сильными.

В одно мгновенье он разделил хлеб на три равных куска и очистил лук. И все было таким аппетитным, что Колька и Сашкой тотчас почувствовали, как они проголодались в речке.

Будто полузабытый сон вспоминался им родной город с гудками мотороллерщиков, звоном молочных бутылок и ароматом белого хлеба. Сейчас их матери, наверное, стоят у газовых плит, сбивают в мисках сырые яйца с молоком, готовят омлеты, заваривают ароматный кофе, разворачивают чайный сыр…

Но разве может сравниться все это с завтраком на берегу речки – с кисловатым привкусом темного хлеба, испеченного в капустных листах, со сладковатой горечью лука, с жареными в костре раками, которые приходится очищать от обуглившейся кожуры, как испеченную картошку. Гришкина еда была так вкусна и с таким аппетитом поглощалась, что никакие продукты из торгового центра, упакованные в целлофан не могут сравниться с его простой и здоровой снедью.

- Вы, хлопцы, не горюйте, - говорил им весело Гришка, уплетая за обе щеки все, что ему подворачивалось под руку. – Это вам не город, здесь с голоду не помрете. Со мной, хоть зимой, хоть летом, никогда не пропадете. Хоть в речке, степу, я завсегда найду, чем пропитаться.

И они, взглянув в его глаза, почувствовали, что с Гришкой и вправду не пропадут. Колька и Сашка откинулись на спину, подставив свои туго набитые животы солнцу. 

- Правильно! – одобрил их действия Гришка. – Пусть жирок вокруг пупка завяжется, - но сам не лег, принялся рыться в мешке. Он не мог и минуты посидеть без дела.

Гришка выбирал в мешке раков-линьков и выбрасывал их в речку. Когда покончил с эти делом, прилег рядом с мальчишками и сказал:

- Так правильней будет. Сам живешь – давай и другим жить.

Мальчишки ничего не поняли.

- Да это я о том, шо раков выкинул, которые шкуру меняют. У нас про это в хуторе байку рассказывают… - Гришка, оглянувшись на Сашку, добавил: - Не знаю, правда это или байка.

- Да ты не бойся, рассказывай, рассказывай, - одобряюще улыбнулся ему Сашка. – Не все ли равно!..

Гришка молчал. Лицо у него стало серьезным, глаза испуганными. Он любил и искренне верил всем сказкам, байкам, легендам и потому, готовясь рассказать что-либо такое, предварительно переживал их.

-Ловили как-то, кажуть, наши хуторские хлопцы раков… Под вечер дело было. А раки как раз икру высиживали. У них же рачки маленькие так потом под шейкой и живут, как цыплята под квочкой. Ага. Ну и набрали хлопцы рачих с икрой, мабуть, всех в речке выловил. Сели у костра ужинать. Как вдруг всколыхнулась речка, и из нее вылез агромадный, как полугодовалый телок, рак. Усы у него – ну… як батоги у пастухов. Голова – с чамайдан, а из нее глаза торчат – тонкие, узкие, и на концах их огонь горит, как фонари красные. Это был царь всех раков, из плавней приполз. Подсунулся рачиный царь к костру, в ноздрях булькает, та ка-ак гаркнет: «Ах, вы бисовы дети, такие-сякие! Разбойники! Почему моих жен-матерей с икрой ловите?!» Хлопцы перепужались та как дунули от мешков в гору, так, шо и не заметили, как на курган взлетели. Оглянулись, а у костра рак-царь ихние мешки в речку трусит, а хлопцам вслед другой своей агромадной клешней щелкает. Клац! Клац! Такими клешнями человека можно напополам перекусить. Ух и лютовал же, кажуть, рачиный царь!.. Мол, ловишь раков – лови, но не выгребай же дочиста, потому как сам потом и в убытке будешь, без еды останешься. Ага! Да потом ка-ак свистнет!..    

Едва Гришка успел это произнести, выкатывая глаза от ужаса, как плавни вздрогнули от трубного звука. Да с переливами, да с переборами! И как пошло и пошло дробиться да откликаться, будто в плавнях засвистали не один, а сотни раков-великанов!

Мальчишки вскочили как ужаленные. Взглянули на курган и увидели всадника. На выгоревшем от зноя небе четко обозначался силуэт коня и человека с красным флажком на длинном древке. Привстав на стременах и подавшись с трубой вперед, он играл сбор.

- Наши! Наши! – закричали Колька и Сашка и принялись натягивать на себя одежду.

Засобирался и Гришка. Налет на бахчу был забыт. Зреть, не киснуть теперь атаманским арбузам!

Подхватив мешок с раками за углы, мальчишки взбирались на кручу. Всадник, не дожидаясь их, пришпорил коня, и тот, испугавшись, взвился свечой, прыгнул прочь от кручи, понес его галопом к хутору.

В хуторскую улицу втягивалась колонна из телег, вокруг которых по обе стороны ехали конники.

 

Вольница

Вереницу телег мальчишки догнали уже на площади – просторном пустыре, огороженном с четырех сторон кирпичными домами. Красные остановились у церкви, в ее широкой и длинной тени, косо протянувшейся через площадь.  

Это было похоже на табор или сельскую ярмарку – мешанина из людей, раскрылистых арб, повозок и лошадей, - лишь без веселого базарного гула-говора. Наездники шли между телегами, верховые кони с коротким ржаньем вскидывались на дыбы, звенели удилами, их усмиряли короткими взмахами нагаек.

На людях и лошадях – плотный слой пыли.

Белые повязки мелькали тут и там. Слышались приглушенные стоны. Кое-где у изголовья раненых сидели, склонившись, женщины. Лица у всех – обуглившиеся от зноя – угрюмы, сосредоточенны.

Мальчишки, держа мешок за углы, пробирались между бричками.

Впереди – коренастый человек в кожаной тужурке и фуражке. Рядом с ним – трубач. Тот, что играл сбор на кургане.

Трубач шел легко, почти вприпрыжку, поигрывая коротенькой плеточкой, которой нет-нет да и ударял себя по голенищу сапога. Медная труба у него висела на ремне, сбоку под рукой – длинный, похожий на обрезанное ружье, пугач с деревянной, вытесанной рукоятью.

Человек в кожанке двигался медленно и грузно. Около телег он останавливался, говорил что-то сидящим в них и шел дальше. Ему так же тихо отвечали, смотрели вслед с задумчивыми и усталыми улыбками.

Мальчишки приблизились к «кожаному» человеку. Тот поравнялся с раненым, который сидел на  облучке подводы, свесив ноги и покачивая, как младенца, руку, толсто перевязанную тряпками. Она у него, видать, очень болела: зажмурившись и сложив губы трубочкой, раненый дул на руку, словно ее остуживал. Это был молодой парень.

- Что, Харитон, худо? – спросил его человек в кожанке.

Харитон открыл глаза.

- Та ничего, терплю, - разжимая бледные губы, ответил он. Пошевелил пальцами больной руки, добавил, улыбаясь: - Однако, ничего, Василь Палыч. Действует! Не одному еще беляку снесет башку.

- Давай, Харитон, крепись! У нас теперь, сам знаешь, каждая рука на учете.

- Та не беспокойтесь, Василь Палыч! Отобьемся, - ответил Харитон. – Я же при деле. – И высунул здоровой рукой между грядинами телеги винтовку. – И с левой бью! Заряжать только трудно. Ну ничего, рука загоится быстро!.. На мне, Василь Палыч, все, как на собаке, быстро заживает.

- Командир! Ихний командир! – зашептал горячо Гришка мальчишкам, которые с жадной завистью оглядывали не человека в кожанке, а трубача.

Во рту у них пересохло от волнения. Это же надо, даже отряд красных им удалось увидеть!.. Они смотрели то на выгоревшую красную повязку на кубанке трубача, на его оружие, трубу со вмятинами от пуль и сабельных ударов, то на его тонконогого поджарого коня – под стать своему седоку, такой же молодой, не конь, а конек. Антрацитовым глазом он с шаловливым испугом косился на мальчишек, всхрапывал, раздувая ноздри и вскидывая неподстриженной гривкой.

- Товсь, товсь, Мальчик! Не шали! – покрикивал на него, не оглядываясь, трубач.

Обернулся командир.

- А вы чего здесь? – спросил он мальчишек, окинув их усталым взглядом.

Лицо у Василия Павловича было худое, словно высушенное солнцем. Выпирали и бугрились лишь широкие скулы.

- Я вас спрашиваю! - тихо, но твердо сказал командир, а трубач улыбнулся.

- Они из плавней прибегли, думали, шо мы их в отряд скликаем. К нам, батя, наверно, хотят, воевать не терпится, - сказал трубач по-взрослому покровительственно и насмешливо. А сам-то он года на три-четыре был старше мальчишек!

Василий Павлович улыбнулся: 

- Все трое, что ли?

- Ага!!! – ответили ему хором.

Глаза у командира озорно блеснули. От него веяло силой, спокойствием и добродушием. Кожаная куртка блестела на нем и казалась скроенной из листового железа. Хорошо пахло от командира лошадьми и степными травами.

- Мы, конечно, хотели бы вступить в Красную Армию, - шагнул вперед Сашка. – Но у нас тут дела в хуторе. А так мы все, за что вы боретесь, знаем. Знаем даже, что вы победите.

- Ишь ты! – удивленно и весело воскликнул Василий Павлович. – Даже это знаете!.. Правильно, в победу надо верить, иначе не победишь.

Колька незаметно локтем отодвинул Сашку, боясь, что тот наговорит лишнего, торопливо за него продолжил:

- Вы не смейтесь, товарищ командир. Мы действительно верим в победу.

- Очень хорошо, - мгновенно посерьезнел Василий Павлович (улыбка осталась лишь в его глазах) и повторил с нажимом: - Очень, очень хорошо!

- Они много чего знают, - вступил в разговор Гришка. – Грамотные они, из Ростова тикают. Они все, шо хочешь, из книжек знают.

- Да ну-у? – произнес командир и уже с интересом всмотрелся в лица мальчишек. Протянул руку: - Давайте знакомиться. Василь Палыч.

Мальчишки поочередно, замирая от робости и восторга, вложили свои руки в его ладонь. Она у Василия Павловича была теплой, широкой и жесткой, словно вытесанной из ракушечника.

- Василь Палыч! Василь Палыч! – закричали где-то в голове колонны. – Товарищ командир!

Командир обернулся. К нему пробирался юркий человек в туго облегающей черкеске. Вместо патронов из карманчиков газырей у него торчали папиросы. 

- Сейчас! – крикнул ему Василий Павлович, поднимая руку, мол, я здесь, погодите только, а сам вновь повернулся к мальчишкам. Указав на мокрый мешок, спросил: - Что это у вас?

- Та раки, - смущаясь и краснея, ответил Гришка. – Ловить ходили.

- А-а!.. Вы вот что, хлопчики. Несите пока раков домой. А то подохнут они у вас на жаре. А вечером приходьте, я вас о Ростове пораспрашиваю, договорились?

Человек в черкеске уже был рядом с ним.

- Ну чего, Михейкин? – взял его за локоть командир.

- Да вот, Василь Палыч, человек тут вас ищет. Местный он, хуторской. Советует с площади уйти.

- Почему?

- Неспокойно у них в хуторе. А тут, на площади, как раз все зажиточные казаки живут. Перережут, говорит, вас здесь ночью.

- Где это человек?

Михейкин привстал на носках, завертел головой, как уж. Он и вправду был похож на ужа – в мягких, обтягивающих, как чулки, сапогах-азиатах, в тесной и длинной черкеске, и сам – худой и жилистый, с маленькой оплешивевшей головой.

- Вон он, сюда идет.

И тут Колька с Сашкой чуть не упали.

Прямо на них… шел Гаврила Охримович.

Живой, здоровый!..

Прядь волос у него свисала из-под кубанки, гимнастерка у него была подпоясана узким кавказским ремешком с металлическими бляшками. Он был точь-в-точь как на портрете!

Здоровенный дядя, на котором гимнастерка чуть не лопалась, так распирали ее могучие плечи и грудь. Вот только… ремней с шашкой и наганом не хватало. Да и ниже гимнастерки на нем были не военные брюки, а какие-то полосатые штаны, заправленные в белые шерстяные носки. А на ногах чирики – остроносые тапочки из кожи, стянутые вокруг ступней шнурком.

- Ха-ха! – закричал обрадовано Василий Павлович. – Да это же Гаврила Загоруйко! Старый друзьяк!

Увидев Василия Павловича, обрадовался и Гаврила Охримович. Сойдясь, они обнялись, похлопывая друг друга ладонями по спине. Расцеловались.

Наверное, они были большими друзьями: обрадовались встрече так, что у них повлажнели глаза.

- Ростов, железнодорожные мастерские помнишь? Наш котельный цех, где горбатились, а? Балку нашу, Камышевахскую! Темерник? Помнишь, как мы тебе гуртом халупу строили, а ? Как в сказке, за одну ночь! Не забыл друзьяков-товарищей?

- А как же! – отвечал, посмеиваясь, Гаврила Охримович. – Разве ж такое забывается?! А ты, я вижу, тоже в степь подался?

 - Жизнь! – развел руками Василий Павлович. – Не ушел бы при Каледине, так при Краснове давно бы с семьей на том свете был. А ну, сколько они нашего брата-рабочего повесили на фонарях! Ох, и зверствуют сейчас, Гаврила, за Темерником!..

- А сейчас куда ж правишь?

- Да вот тикаю. Из своего хутора теперь. Я на Кагальнике, на хитрой ричке Кагальничке у родичей жил. Народ вот теперь собираю, та по-над плавнями к Темрюку двигаюсь. Говорят, в Тамани целая армия наших собралась. Не пройдешь же мимо Ростова и Новочеркасска к Царицыну. Не пробьешься, а тут, по-над плавнями, авось, прорвемся. Да и народу по плавням можно собрать. Сбегается народ до кучи, гуртом же легче пробиться.

 Гаврила Охримович посуровел – будто черная туча набежала на его лицо. Лоб прорезала морщина, глубокие складки легли и вдоль усов. Колька только сейчас заметил, что и виски у него седые, словно их Гавриле Охримовичу прихватило инеем.

- Надолго это? Как думаешь? – спросил председатель хуторского Совета Василия Павловича. – Надолго нас беляки обложили со всех сторон?

- Да нет, - задумчиво ответил Василий Павлович. – Я от Кагальника иду, считай, от самого Ростова… И вижу, где они с войсками стоят, там вроде крепко держатся. А так – по хуторам мелким – вольница. Беднота поднимается. Не думаю, чтоб беляки долго продержались. Они будут боговать до тех пор, пока мы не соберемся в армии.

 К словам Василия Павловича он уже прислушивался с каким-то суеверным почтением, и вид у него, вероятно, был такой же, как у Гришки, когда тот собирался рассказывать сказку.

- На Царицын по-над Манычем-Гудило, озером соленым, много наших пошло. И шахтеры с Донбасса, из наших шахт, и казаки из сальских степей. Огромная там собралась сила. Надают офицерью, как пить дать, надают!

- Да-а… Время круто заворачивается, - протянул Гаврила Охримович, а сам руками начал себя охлопывать по карманам, отыскивая курево. – Вечером ложишься спать, не знаешь – поднимешься ли живым утром.

- Погоди, погоди закуривать, - остановил его Василий Павлович. – Успеешь еще, -  а сам поманил к себе пальцем старика в огромных очках и с длинными до плеч седыми волосами.

Старик шел с каким-то ящиком, из которого торчали длинные, как у журавля, ноги.

- Фома Фомич! – позвал его Василий Павлович. – Будь ласка! Сфотографируй патрет моего дружка. Он тоже с Темерника, в котельном цехе вместе работали.

- А что, - приветливо ответил ему старик и, тотчас раздвинул ноги у ящика, установил его над землей. – Извольте принять позу!

Гаврила Охримович растерялся, рванулся в сторону, словно хотел убежать от нацеленного на него круглого «глаза» и старика-фотографа, который уже накрылся с головой черной материей.

- Да как-то… Василь Палыч, - заговорил председатель, мотая рукой, широкой как лопата. – Стыдно ж, Василь Палыч. Шо ты затеял, ей пра!.. Не до этого сейчас, земля под ногами горит, а ты патреты надумал делать.

- Ничего, ничего! – отвечал, снимая с себя шашку и наган, Василий Павлович. – Земля у нас уже какой день горит, от Кагальника! А патреты для истории нужны, для внуков-правнуков, шоб они знали о нас, вспоминали, если головы сложим… На мою сбрую, одягай, чтоб покрасившее выглядел.

Гаврила Охримович, видя, что ничего не сможет поделать со своим другом, подчинился. Он быстро затянулся ремнями с оружием, выпятив грудь, уставился в аппарат. Фотографировался он, вероятно, впервые в жизни.

«Так вот как получился портрет!» - подумал Колька, несколько разочарованно в том, что в жизни все происходило проще, нежели в его фантазиях.

Пока фотографировали Гаврилу Охримовича, Василий Павлович распорядился, чтобы колонна двинулась на окраину хутора.

На площади вновь все ожило, пришло в движение: заскрипели рассохшие деревянные колеса подвод, послышались понуканья лошадей и хлесткие щелчки кнутов.

Обоз двинулся с площади.

- Внимание! - закричал старик из-под черной бархатной тряпки и, высунув руку, щелкнул пальцами, как фокусник. – Глядеть!.. Птичка вылетает!.. – И когда Гаврила Охримович готов был влезть в ящик, фотограф чем-то тихо клацнул у «глаза» аппарата, вынырнув из под материи, объявил: - Готов портрет!

Гаврила Охримович аж взопрел от усердия, вытер со лба рукавом пот.   

- Ну вот! – будто поздравляя, говорил ему Василий Павлович, натягивая на себя свою «сбрую», - И увековечили мы тебя для истории. А то прожил бы жизнь, и никто б не знал, каким ты был. – И, обернувшись к старику, добавил: - Фома Фомич, много у тебя еще этих… Ну, как их? Чем патреты делать?

- Не очень, - ответил фотограф. – Вы, Василий Павлович, весь отряд же перефотографировали. Где ж я наберусь пластинок.

- Ничего, ничего, Фома Фомич. Пластинки что? Так, стеклышко. А теперь на ней - человек! Живые люди, о которых память останется.

Старик передернул плечами: мол, конечно, кто с этим спорит, и, сложив треногу, затрусил вслед за тронувшейся телегой, где сидел Харитон с перевязанной рукой.

    - Вот чудо, Гаврила! – сказал командир председателю и как-то по-детски засмеялся. – Стеклышко, а потом – патрет. Убей, не могу понять! Или еще на пластинках голос записан. Уголь же, бороздочки, а иглу направишь в них да накрутишь, как следует ручку, и – пожалте, как Фома Фомич говорит, орет в трубе баба какая-нибудь або мужик.

- Машина! – ответил ему, не увлекаясь, Гаврила Охримович. – Она все может.

- Тот-то и оно – может! А вот как?!

- Не до этого сейчас, Василь…

Солнце уже склонялось к горизонту, смотрело в глаза и пекло нещадно. От людей и земли, от лошадей пышало жаром. Воздух дрожал в знойном мареве.

На площади у домов все так же безлюдно. Лишь возле церкви, на ступенях, в тени сидели нищие и безучастно смотрели на движущихся мимо порога пеших и конных.

Широкие двустворчатые врата церкви были распахнуты настежь. Видно было, что там желтыми огоньками горели свечи, блестели ризы икон, стояли старушки в черных одеждах, слышались невнятные голоса.

Василий Павлович, оглядев площадь, только сейчас почувствовал, какая настороженная тишина и пустынность окружает его.

- Туго тебе здесь? – спросил он Гаврилу Охримовича.

Председатель криво усмехнулся. – Нелегко.

- Уходить не собираешься?

- Нет, куда ж от семьи денешься.

Василий Павлович, с минуту помолчал, спросил:

- В плавнях будешь пережидать?

Гаврила Охримович кивнул.

- Ты раненых возьмешь у меня?

- А куда ж я денусь, надо выручать. У меня уже инвалидная  команда собралась, в чибиях живут.

- А с продуктами как?.. Крупой, фуражом поможешь?

- Да наскребем шо-нибудь.

- Ну, спасибо, Гаврила, что выручаешь.

- Когда уходить думаете?

- Да вот переночуем. Заморились дюже люди, четвертые сутки идем. Перед зорькой, думаю, по холодку.

- Эге!.. Ты вот шо, - приглушая голос и придвигаясь ближе к командиру, заговорил председатель. – Уходи не на зорьке. А чуть позже. Завтра скачки у нас, весь хутор на выгоне соберется. Вот тогда вы и уйдете, так лучше и для вас и для нас будет. У нас слушок есть, шо казаки подниматься завтра собираются, уходить будем и мы. Баб, детей во время праздника попрячем, а сами – уж как придется. Со скачек будем уходить. В скачках мы для близиру будем участвовать, будто ничего не знаем, понимаешь?

Мимо них проехала арба с высокими ребристыми бортами. Сверху было натянуто одеяло, в его тени лежали раненые.

Колонна уже втянулась в улицу, которая шла под гору, и арба с окружающими ее всадниками была последней.

Василий Павлович и Гаврила Охримович, тихо разговаривая, двинулись вслед за арбой. Мальчишки, подхватив мешок за углы, - за ними, по-над забором из камышевых матов, где не так убийственно жгло солнце.

У забора они почувствовали, что из домов за всем, что происходит на площади, наблюдают сквозь приотворенные ставни.

- Ну, большевички, держитесь! – угрожающе прошипели где-то рядом с мальчишками за забором. – Устроим мы вам… Попляшете!

Сказал это человек взрослый.

У следующего забора мальчишеский голос тявкнул:

- Кацапы! Ваксоеды!

А из-за другого забора – весело, с нажимом на «г», издевательски пропели:

- Г-гришка, г-гад, г-гони  г-гребенку, г-гниды  г-голову  г-грызут

Гришка вздрогнул. Со сжатыми кулаками бросился к лазу в заборе, но там уже никого не было.

- Кацап!

- Расказаченый!

- Голодранец!

Казалось, злые крики раздавались во всех дворах, за всеми заборами.

Гришка затравленно оглянулся, в глазах у него стояли слезы. Почувствовали себя на безлюдной и прокаленной зноем площади бесприютными и Колька с Сашкой. Они ощущали на себе ненавистные взгляды. Будто сквозь все прорези в ставнях кирпичных домов, оставленных для продыха, сквозь щели всех заборов на них были нацелены винтовки. Достаточно, казалось, сделать какое-либо неосторожное движение, и тотчас отовсюду грянут выстрелы.

 

Враги

Заборы кончились. Потянулась изгородь - из плотно стоящих  стволов колючего держи-дерева. Шеренга спускалась со взгорья площади полого вниз, сливалась с зеленью камышей, которые простирались в низине до самого горизонта.

По левую сторону в беспорядке, то выбегая к улице, то прячась в купе деревьев, лепились низкие белые хаты. Не дома, а землянки, похожие из-за своей скученности и беспорядка на колонию ласточкиных гнезд. А по правую – возвышалась стена колючих деревьев.

Ветви держи-дерева с длинными ершистыми колючками так плотно переплелись между собой, что с трудом можно было разглядеть за неприступной стеной ухоженный сад.

Сад был такой просторный, что стоны иволг отдавались в нем многократным эхом. Из сада веяло медовыми запахами. Краснобокие и золотые яблоки своей тяжестью сгибали ветки, низко висели над вспаханной землей, покачивались…

Гришка выпустил узел мешка. Глаза у него блудливо блестели, палец он прижал ко рту, приказывая мальчишкам молчать. Согнувшись, он с опаской смотрел в спину Гавриле Охримовичу.

- Хлопцы!.. – зашептал он умоляюще. – Вы ходить пока… без меня, за батей! Я мигом, - Гришка кивнул на сад. – Я в сад смотаюсь!.. Сейчас усадьба будет, так я вас за ней догоню. Не могу, понимаете, - оглядываясь на яблоки в разрыве изгороди и облизываясь, признался он.

Мальчишки не успели ему ничего ответить, как он упал животом на землю, нырнул под колючки, извиваясь, пополз под ними.

- Батю догоняйте, - чуть слышно сказал он уже из-под яблони. – Если спросит, скажете, шо я до ветра… - и исчез в саду.

Гаврила Охримович и Василий Павлович были уже на краю взгорья, там, где площадь оканчивалась, и начинался спуск в улицу. В зеленой стене деревьев показался широкий разрыв – распахнутые ворота в сад. Привалившись к столбу у ворот, стоял брюхатый казак, смотрел на движущееся по улице воинство.

Увидев его, Гаврила Охримович остановился, громко сказал Василию Павловичу:

- Ну,  езжай! А мне вон, - кивнул он в сторону ворот, - побалакать надо.

Что-то добавил еще, но тихо, и командир отряда заспешил к арбе, тарахтящей уже и подпрыгивающей на колдобинах спуска.

Председатель постоял, глядя ей вслед, и потом с какой-то ленцой, загребая кожаными чириками пыль, направился вразвалку к брюхатому, к которому в этот момент по-над деревьями подходили и Сашка с Колькой.

Отношения у Гаврилы Охримовича с брюхатым, видать, были не простыми. Улыбаться мужику он начал загодя и вид на себя напустил уж больно какой-то простецкий.

- Здорово, Мирон Матвеевич! – закричал он мужику у ворот, вскидывая руку и помахивая ею, растопыренной, в воздухе.

Брюхатый не ответил, ждал, когда к нему подойдут. Кубанка у него была надвинута на брови, глаза в тени. И оттого казалось, что усы и борода торчат прямо из кубанки. Опираясь плечом на столб, переплел, живот, туго натягиваю цветастую рубаху, вываливался из брюк и свисал как подошедшее тесто.

- С наступающим праздничком вас, Мирон Матвеевич!

Брюхатый отвалился от столба, утвердился на коротких и кривых ногах, открывая лицо, сдвинул кубанку на затылок. Пухлые щеки подпирали ему глаза так, что видны были только узенькие щели.

Казак улыбался. Да хорошо и радушно так, будто только что поел сладкого.

- Здорово, здорово, Гаврила!.. И тебя с тем же, - проговорил Мирон Матвеевич писклявым голосом.

  «Тоже, наверно, из бедных казаков», - подумал о нем Колька, оглядывая его ситцевую рубаху, простые штаны и такие же, как у председателя, чирики.

Колька оказался между ними, посматривая при разговоре взрослых то на председателя, то на брюхатого. Брюхатый опустил руку Кольке на голову. Колька не воспротивился, хотя и не любил, когда его гладили по голове. Но когда почувствовал, что рука не гладит, а сжала ему волосы между пальцами и как бы пробует – крепко ли они держатся, он высвободил голову, всмотрелся в лицо брюхатому казаку.

Глаза у Мирона Матвеевича не улыбались…

Растягивался в улыбке только обросший черной шерстью рот. Глаза же, будто злые иглы, вонзились в лицо Гаврилы Охримовича. Черные концы усов, сливаясь с клиньями густой седины по обе стороны подбородка, были похожи на клыки.

Рот растянут в улыбке, а клыки не спрячешь, торчат!

Колька отступил от брюхатого и уже внимательно стал смотреть за всем: как оба собеседника держатся, о чем и как говорят. Они оба – и Гаврила Охримович и Мирон Матвеевич – держались так, будто собирались играть в ловитки.

- Родичей опять встречаешь? – спрашивал Мирон Матвеевич, кивая на уходящую вниз колонну.

- Да, - отвечал Гаврила Охримович как бы мимоходом, а сам смотрел во двор, где по кругу бегал черный блестящий от сытости конь.

Вслед за конем поворачивался, щелкая бичом, человек. Был он без рубахи, лишь в плотно облегающих брюках и хромовых сапогах.

- Богатый ты, Гаврила, на родычей. Который раз встречаешь.

- Кто на шо, кто на шо, Мирон Матвеевич,- отвечал Гаврила Охримович, глядя, как конь, выгнув по-лебединому шею, - переходит с галопа на рысь.

- Вся Расея у тебя, Гаврила, в родычах!

В голосе Мирона Матвеевича звенела уже ненависть.

- А шо ж, так оно, мабуть, и есть, - добродушно отвечал Гаврила Охримович, ничего не видя, кроме коня, и как будто ничего и не желая замечать. Спросил:

- Иноходца готовите? Рысь добрая!

- Ать, Ворон, ать! – закричали во дворе, стрельнув бичом и попустив повод. - Наметом! Наметом!

- И куда ж твои родычи идут? – продолжал Мирон Матвеевич медленно, словно цедя по слову.

- А не знаю… Чи на Каневскую, чи на Ростов, не знаю…- весело и как будто даже беззаботно отвечал Гаврила Охримович.

Борода и усы у брюхатого перекосились в кривой усмешке, клыки разъехались – словно волк оскалился!

- Рассказывай сказки!.. Ростов! Каневская! Север, юг, восток и запад!

- Много казаков завтра будет скакать? – спросил Гаврила Охримович., как бы не слушая.

Брюхатый промолчал. А Гаврила Охримович, решив, что ответа не дождется, крикнул во двор:

- Зорово, Павло!

Джигитовщик взглянул на него, кивнул. Конь уже летел в галопе, распластавшись над землей, словно и не прикасаясь к ней.

- Джигитуешь? Застоялся? – закричал председатель. – К скачкам готовишь?

Павло внезапно потянул к себе лоснящегося от пота коня. Тот заплясал на месте и попытался вскинуться на дыбы.

Ах и красавец! Тонконогий, в белых чулках. Мускулы на груди у него перекатывались упруго, будто резиновые. А голова с белым пятном на лбу – звездочкой гордо вскидывалась  на высокой шее.

Конь дико всхрапывал, скалил желтые зубы и пытался укусить Павла, который освобождал от вожжи уздечку.

  - А ну не балуй. Не балуй, Ворон! – покрикивал на него Павло и, освободив от вожжи, ударил коня ладонью по крупу.- Ать, Ворон! В конюшню!

Распугивая кур, гусей и уток, что выводками бродили по двору, конь послушно побежал за изгородь из деревьев. А Павло – разгоряченный, улыбающийся, - отирал пот со лба, направился к воротам, волоча за собой по траве вожжу так, словно за ним ползла змея.

- К скачкам, говорю, готовишься? – спросил его вновь Гаврила Охримович. - Объезжаешь?

- Да, застоялся малость. Нужно, - задумчиво и устало улыбаясь, отвечал Павло, словно Ворон все еще скакал перед его глазами.

- Побывка как? Долго еще гулять?

- Да в праздник закончатся мои гулянки. Сотня соберется – служить пойдем.

«Сотник! Хуторской сотник! Его казаки потом будут рыскать за Гаврилой Охримовичем по плавням! - вспомнил Колька рассказы деда Гриши. – Вот же хитрый какой председатель! Все узнал! И что казаки завтра соберутся, и что Павлу скоро нужно будет уходить из хутора!»

Теперь мальчишки хорошо могли разглядеть сотника. Это был красивый молодой дядька. Широкие плечи, узкие бедра, мускулистая грудь. Брюки у Павла из дорогого материала и пошиты так, что не было ни единой морщины. Лицо – открытое, продолговатое, с яркими и полными губами, нос – с горбинкой и щегольские черкесские усики.

- Сам-то ты… будешь на скачках? – остывая от джигитовки, спросил Гаврилу Охримовича Павло и уставился ему в лицо. Чем-то звероватым он был похож на брюхатого.

«Да это ж…хуторской атаман! – наконец-то разобрался во всем Колька, взглянув на Мирона Матвеевича. – Вот тебе… и бедный казак! Для маскировки вырядился».

- А як же, - еще шире улыбаясь, ответил председатель. – Разве ж утерпишь? Кто ж честь нашей окраины защищать будет?.. На нашем краю, считай, коней пять, которых можно на скачках быть.

- Ну, если вы на  клячах скакать собираетесь, тогда конечно, - протянул насмешливо Павло. - Потеха!.. Как они костями по выгону загремят. Сам-то ты на раненом будешь? Что тебе ростовские железнодорожники оставили?

- Да. Он, знаешь, выправился. Не ровня твоему иноходцу, конечно, но конь добрый, скакать можно… С площади сколько выставят?

- Да все! – грубо бросил Павло, подбочениваясь. – Шо у нас коней мало?

- Эт точно, эт точно. Коней у вас богато, - подтвердил Гаврила Охримович и, будто внезапно споткнувшись, сам себя оборвал: - Ну, ладно, забалакался я с вами. До завтра!

- Э, не-ет! – сказал Мирон Матвеевич, расставляя руки. – Раз уж подошел, то давай по душам балакать. – С притворным осуждением сощурился: - Шо ж это ты так, Гаврила?.. Хоть ты и в работниках у меня, но мы с тобой теперь наиглавнейшие в хуторе. Ты - председатель Совета, я – хуторской атаман, нам есть о чем побалакать. А то, глядишь, и не придется больше свидеться… Время-то вон какое. Шо вот ты антиресуешься, много али мало будет нас на скачках? Шо у тебя за антирес к этому?

- Да так, - засмеялся Гаврила Охримович. – Интересно, я ведь тоже буду на скачках.

- Э-э, нет, Гаврила, меня не проведешь. Знаем мы вас. Родичей хочешь сплавить, шоб мы их не посекли в степу, как капусту?

Павло пощелкивал тихонько бичом, смотрел пристально на председателя, ждал ответа.

- Причем здесь родычи? Скачки скачками, а люди есть люди. Куда им путь лежит, пусть туда и правят. Хоть сейчас, хоть ночью.

- Кре-епко, значит, дают им в хвост и в гриву, шо в плавни бегут, - продолжал Мирон Матвеевич, не слушая слова председателя. – Видел я, сколько среди них раненых. 

Павло осклабился, усмехнулся в сторону отца.

- Это вы только ушами хлопаете. В других хуторах не ждут, когда войско придет. Они, - Павло кивнул на Гаврилу Охримовича, - с вами не будут цацкаться. Я встречался с ними, знаю. У них разговор короткий – к стенке!

- Ну, ты уж, Павло, скажешь, - проговорил председатель. – Можно и без этого.

- А нам с вами – иначе нельзя! – отрубил сотник.

- Почему это?

- Потому как вас, голодранцев, в три-четыре раза больше, чем нас! Говорить с вами нужно только пулями!

- А языком, шо ж, нельзя?

- Нельзя! Вы хотите жить по-своему, поделить все поровну. А мы не хотим. Нас меньше, и потому мы должны говорить только огнем.

- Шо ж, спасибо и на этом, - серьезно и спокойно ответил Гаврила Охримович. Он их не боялся.

А Мирон Матвеевич и Павло смотрели с лютой ненавистью и боялись!

Земля во дворе атамана была вытоптана, много скота и птицы держал Мирон Матвеевич! Влево, за изгородью держи-дерева, виделись сараи: оттуда слышалось мычание, рев быка, блеяние овец, звяканье уздечек.    

По двору бродили выводками куры, гуси, утки, индюки. А справа, перед лужайкой, где Павло джигитовал иноходца, стояла под развесистым орехом просторная и приземистая хата под почерневшей и заросшей зеленым мхом камышовой крышей. Окна хаты, как глаза у атамана, смотрели из-под надвинутой крыши неприветливо, зло.

Припоминая рассказы деда Гриши, который мальчишкой бывал в доме Мирона Матвеевича, представлял и все, что есть в хате под крышей, - окованные медными полосами сундуки, кровати с шишками на спинках, горы – под потолок! – пуховых подушек, лезгинские ковры, старинные шашки, ружья и пистолеты. Полусумрак комнат. Неяркий свет от керосиновых ламп. Павла и Мирона Матвеевича у стола, наевшихся и напившихся, не знающих, чем, заняться вечером. Наелись – и спать.

Живут атаман и сотник в своих нераспаханных угодьях, как собаки на сене: сам не гам и другому не дам.

Видел Колька затуманенным взором широкое поле, трудятся в нем с песнями люди. Пашет землю бородатый и могучий старик – дид Чуприна. Ветер треплет его седые и длинные, как у Тараса Бульбы, усы и чуб. Дид выпрямляется над держаками плуга, оглядывает поле из-под распухшей от труда руки. Жаворонки над ним звенят, степь терпко и опьяняюще пахнет ароматами трав. Хорошо жить и трудиться на земле!.. И всем хватает на ней места, всех обласкивает теплом солнце и овеивает пахучим ветром – живи, радуйся!..

-Разговор у нас с вами должен быть коротким. Вот какой! - Павло вскинул кнутовище, словно дуло пистолета, нацеливаясь в лицо Гавриле Охримовичу.- На мушку и – готов! И чем больше и скорее - тем лучше.

- А ты не спеши сынок, - остановил его отец и как будто ласково, но так, что Кольку проняло ознобом с головы до ног. – Убить – дело нехитрое. Надо так казнить, шоб их внуки и правнуки зареклись навек. Да и пули на них тратить… не по-хозяйски это. Нужно балакать по-нашему, по-свойски. – И уже не сдерживаясь, закричал, затрясся: - Мы освежуем их! Вы нас хозяйства лишить собрались, а мы с вас – кожу посдираем! Шоб и вашим правнукам было страшно подниматься на нас, хозяев!

- Ладно, ладно, батя, успокойся, пожалей свое больное сердце, - приобнял его за плечи Павло и принялся легонько похлопывать другой рукой отца по жирному животу. Оскаливаясь золотыми зубами, выдохнул Гавриле Охримовичу:

- Мы как-нибудь с ними без вас, стариков, управимся. Вот сотня моя соберется завтра к вечеру, я  наделаю им… шорох в плавнях.

Председатель хуторского Совета усмехнулся, окинул их обоих, побледневших, с трясущими губами, взглядом, сказал:

- Добре! Душу отвели и добре. Только, Павло, слово-то последнее за нами будет. Ты сам это знаешь, потому и боишься, шо ничего сделать не можешь. Кончилось ваше время! И сейчас идут так… денечки.

Мирон Матвеевич и Павло прямо-таки задохнулись после его слов, хотели что-то быстро ответить и не нашлись что сказать.

- Покедова, до скачек! – насмешливо бросил им Гаврила Охримович и, не оглядываясь, двинулся вдоль изгороди, спокойный, уверенный в своих словах и силе.

«Таким, наверно, был и рыцарь дид Чуприна», - подумал вдруг Колька: несокрушимым мужеством веяло от Гаврилы Охримовича.

Павло вскинул бич, Сашка и Колька шарахнулись с мешком от него, думая, что он ударит их, но кнутовище поднялось и опустилось бессильно.

Мальчишки бросились вслед за Гаврилой Охримовичем.

Они видели, как из-под изгороди высунулся было Гришка, но, увидев отца, вновь спрятался. Раздувшаяся от яблок рубаха вываливалась у Гришки из штанов, как живот у Мирона Матвеевича.

Гаврила Охримович, поравнявшись с тем местом, где прятался Гришка, ловко выхватил его из веток за ухо.

- Ты шо ж это, а? – сказал он грозно. – Батько председательствует, учит людей честно и по правде жить, а ты по чужим садам шастаешь? – и, еще не остыв после разговора с атаманом и сотником, крепко завернул ухо сыну.

Гришка изогнулся, искривился от боли.

- Батя, батя родненький! Ой, не буду! Ой, больше не буду!

Когда отец отпустил, он со слезами на глазах сказал: - Чуть вухо не оторвал! – И с осуждением, наступая на отца, продолжал: - За шо? За мироновские яблоки! За богатейские?! Шо они, обедняют? Сам же говоришь, шо у них нужно хозяйство эксп.. эксп…

Гришка споткнулся на трудном слове.

- Экс-про-при-и-ро-вать, - выговорил он по складам..

Гаврила Охримович, отвернувшись, улыбнулся.

Гришка осмелел.

- Завтра спас, а у нас – десяток яблочек-кислиц. А у Мирона вон сколько, и гниют же. Вот я их и экпро-прии-ровал. Как революционный пролетарьят. Ты ж хуторскими делами занят, а кто, окромя меня, о пропитании семьи позаботится?

- Будет, будет, Григорий, - потрепал по макушке сына отец. – Ну, погорячился, прости!.. Только шоб, Григорий, это было в последний раз. Нехорошо, сынок, по чужим садам шастать.

Гаврила Охримович легонько дал Гришке подзатыльника и пошел от мальчишек к бричкам, что табором расположились в низине перед камышами. А сын его, потирая раскрасневшееся ухо, сунул нашим путешественникам по яблоку.

- Нехорошо, нехорошо, - ворчал он. - Будто я сам не знаю, шо нехорошо. А ну-ка убежи от кобеля, когда он тебя молчком хочет за штаны ухватить...

Гришка обтер рукавом дымок с яблока, вонзился зубами так, что сок брызнул ему в лицо.

- Рубайте! – приказал он мальчишкам, проглотив, добавил: - Со мной нигде не пропадете. Мы этих богатеев еще не так потрусим.

 

Стратегия

С волнением подходил Колька к хате своих предков. Сейчас он увидит родовое гнездо Загоруйко, откуда вышли могучий дид Чуприна, первый хуторской бунтарь Охрим, Гаврила Охримович, его братья, погибшие в Сибири, на каторгах…

Хата оказалась именно такой, какой она и представлялась ему, - аккуратно побеленная, приземистая, маленькая, под свежей резки камышовой крышей. Будто бабушка Дуня под светлой косыночкой! Чем-то похожими на ее глаза были и окна – на улицу они смотрели  промытыми стеклами чисто, ясно, бесхитростно.

Знакомо было все и в хате: земляной пол-доливка, перед праздником смазанный смесью глины и конского помета для крепости, печка посредине, топчаны по-над стенами, застеленные домотканым полосатым рядном, выскобленный, без скатерти стол под окнами…

Бедность!

Поразила Кольку икона в углу. Из-под расшитого полотенца с черной доски смотрели страдальческие глаза бабушкиного бога, от которых нигде в хате нельзя было скрыться.

Колька вышел из хаты: там ему показалось неуютно под жалеющим взглядом бога, с непривычки душно от аромата чабреца, разбросанного под спас по доливке.

- Шо, в городе лучше люди живут? – спросила баба Дуня, увидев его грустное лицо. – Гарнийше?

Колька неопределенно гмыкнул, мотнул головой, промолчал.

- Не горюй, сынок, - утешила старушка. – Главное ж не в том, как люди живут, а какие они сами! У иного всего вдоволь, а куска хлеба не выпросишь. А у нас так: в тесноте, да не в обиде – любого накормим, напоим и спать уложим. Чем богаты, тем и рады, нараспашку в миру живем.

Бабушка Дуня хлопотала у летней печки под навесом. Согнувшись и будто уменьшившись ростом, она бегала то в хату к жене Гаврилы Охримовича, то к печке, где в огромном чугуне варились раки.

- Окрошка у нас добрая получится, ложка будет стоять, - говорила старушка, успевая на ходу ласково оглаживать мальчишек по головам и спинам. – Мои ж вы помощнички! Мои ж вы кормильцы!

Слова из нее сыпались беспрерывно, слушать ее не надоедало. Бабушка Дуня говорила не кому-то конкретно, а как бы сама с собой.

- Вон Мирон, атаман наш. Чего у него только в хате нет! И все хапает, все хапает, все ему мало. Морду разъел – во! Брюхо в штанах не помещается, а на сердце жалится, завсегда за грудь держится. Порок сердца, говорит. Какой-такой порок, шо за порок? У нас ни у кого, сколько помню, никогда такой болезни сроду не было. Ни у дида Чуприны, ни у Охрима, ни у меня. Я до семидесяти года не считала, а теперь бросила – надоело, и никогда не знала, шоб у меня сердце болело. От жалости – да, чувствую его, а когда роблю, - никогда. Я думаю, шо оно у Мирона от безделья и жадности болит. А жил бы по-людски, не злился бы на весь мир, никакого у него б порока и не было. Злые люди завсегда чем-нибудь да болеют, их злость и зависть гложет. И умирают они завсегда в муках. Во, как она, жизня устроена. Как ты к ней, так и она к тебе. За всем Бог следит!..

Мальчишки слушали, помогали ей – ломали сухой камыш, засовывали его в печку, а когда раки сварились, принялись их очищать от кожуры, бросали шейки в котел с квасом, куда накрошили сваренных вкрутую яиц, зелени и насыпали отварной фасоли.

Бабушке ни в чем невозможно отказать: такой она была приветливой и доброй.

А когда  со всеми делами управилась, - накормила ребят, напоила узваром – компотом из сухих груш, - баба Дуня побежали к табору.

В беготне и заботах они не заметили, как схлынула жара, как утонуло в плавнях солнце и над землей начали устаиваться и густеть сиреневые сумерки. Все в них – кони, подводы, люди – теперь казались тенями, размытыми, без четких очертаний.

В таборе жгли костры, рушили на жерновах кукурузу и пшеницу в крупу, готовили кашу в походных котлах, чистили винтовки, починяли одежду, перевязывали раны. Мальчишки переходили от подводы к подводе, глазели на все, но вскоре и это закончилось для них, когда люди начали укладываться спать.

Костры погасили, по краям табора залегли с заряженными винтовками часовые. Раненых, кто не мог ходить, хуторские люди с окраины на связанных чаканом жердях, самодельных носилках, унесли куда-то по-над камышами в темноту.

«В чибии», - догадался Колька, вспомнив о камышовых шалашах, о которых рассказывал Гришка.

- Их к Марииному броду понесли. Это почти там, где мы раков ловили, бахча еще там мироновская, - шепнул Гришка Кольке и Сашке, забыв, что на бахче-то им сегодня и не пришлось побывать. – Там мелко. Брод потому так и зовут, шо девка подола не замочет.

Пропали куда-то Гаврила Охримович и Василий Павлович.

Гришка объяснил:

- Малшрут пошли смотреть: терновые балки, переправы на ериках, гати. А то ж утопнешь в болоте, если, не зная сунешься.

Вернулись председатель и командир отряда поздно, в таборе уже все спали.

- Гаврила, у тебя тут хлопцы из Ростова должны быть, земляки мои, - сказал Василий Павлович перед тем, как войти в хату, где горела керосиновая лампа  - из отворенной двери лежал на траве длинный коврик света.

- Та есть вроде бы. Бегали тут… - очищая на свету чирики от болотной грязи, устало проговорил Гаврила Охримович. – Гришка! Где хлопцы, которых баба Дуня в степу нашла?

- А ось они, тута, - откликнулся Гришка и подтолкнул Кольку и Сашку к двери.

- Проходите, казачата, у хату, там погутарим, - сказал мальчишкам Василий Павлович и, обернувшись, - Гавриле Охримовичу: - Я их хочу порасспросить кой о чем. Они, знаешь, Гаврила, что к чему – во всем разбираются!

- А шо ж тут такого? Если они грамотные та из города, то они и должны во всем разбираться, - спокойно ответил ему председатель. – Грамота ж, она – свет!

На столе перед керосиновой лампой расстелили карту.

- Ну, донцы-молодцы, давайте погутарим, - усаживаясь за стол, сказал командир мальчишкам. – Как там, в Ростове? Знаете вы что-нибудь о войсках?

Колька и Сашка передернули плечами, нет, вроде бы им ничего неизвестно, хотя перед полетом несколько раз рассматривали карту гражданской войны на Дону и Кубани по Большой Советской энциклопедии деда Гриши.

- Может, ты, рыженький, что знаешь? Ты вроде бы побойчее своего дружка.

Сашка вскинул вихрами, открыл рот и – ни звука. Когда он с Колькой собирался в август восемнадцатого года, ему казалось, что он знает очень много. И о прошлом, и о своем времени. А вот сейчас, когда, нужно было сказать что-то конкретное, почувствовал, что вроде бы ничего и не знает. Ни-че-го!..

Эх, знали бы, взяли бы с собой том дедовой энциклопедии о гражданской войне, со всеми картами… И как они не догадались?!

Лекарство для детей Гаврилы Охримовича взяли – стрептоцид: он очень помогает, когда болит горло. Малыши его уже пожевали, и Колька с Сашкой надеялись, что к завтрашнему дню им станет легче. Дустовые шашки взяли, капроновый шнур, замки-«собачки», а вот энциклопедию – не догадались. Да и кто же знал, что им встретится отряд?

- Коль, может, ты, а? – взмолился Сашка. – Ты же… на одни пятерки учишься.

Колька презрительно искоса взглянул на него. Сашке стало стыдно, уши у него горели маками. Глаза были несчастными. Он смотрел на друга, умолял: «Ну, вспомни, Коль, вспомни!..»

Колька подошел к столу, маленький, коренастенький, так сосредоточенный, что на верхней губе у него мелким бисером выступил пот.

Карта оказалась  незнакомой. Она оказалась без контуров Ростовской области и Краснодарского края.  Сразу виделись только Азовское море и Дон, но самое главное – не было стрел, которыми обозначались в энциклопедии движения белых и красных войск!..

Помогли разобраться в карте Кольке изгибы рек. А потом уж - вспомнились и стрелы. Его от напряжения аж холодным потом прошибло. Не знал он только – как ему обо всем, что вспомнилось, рассказать? Ведь нужно сообщить все-все, это же не игра, а жизнь, и одновременно так, чтобы ему поверили. Не скажешь ведь, что они прилетели из будущего и все знают из книг!

- Значит, так, - говорил он, наклоняясь над картой, круглоголовый, лобастенький, с короткой челкой, невозмутимый и внушающий своей серьезностью доверие. – Деникин с войсками занял Екатеринодар и теперь белые идут по реке Кубани к Темрюку. Войска красных отступили. Большая часть – к Армавиру. А меньшая… - Колька подумал с минуту и вспомнил. – Около двадцати пяти тысяч – оказались  отрезанными в низовье Кубани. Теперь они вот здесь.

Колька ткнул пальцем в кружки, около которых было написано Верхне-Баканский и Тоннельная.

- Разрезали, выходит, наших надвое, - задумчиво проговорил Василий Павлович. - Хитро!.. Одних на Таманском полуострове заперли, других в голодные калмыцкие степи гонят зимовать. Хитро, хитро, ничего не скажешь…

- Идти к Армавиру вам нельзя: к городу подступают белые, - продолжал Колька, и палец его двинулся к черноморскому побережью. – вам нужно идти по-над плавнями,  к станицам Гривенской, Петровской, Анастасиевской. Здесь вы можете соединиться с красными.    

- Откуда вы это знаете? – спросил Василий Павлович.

- В городе услышали, на вокзале!.. – быстро ответил Колька, не глядя командиру в глаза.

Василий Павлович посмотрел на его изорванную рубашку, на Сашкин синяк и ничего больше не спросил, склонился над картой. Лицо у него помрачнело. Заскучал рядом с Василием Павловичем, теребя усы, и Гаврила Охримович.

- Да-а, - выдохнули они разом, всматриваясь в карту, словно видели весь долгий путь сквозь дебри камышей, топи и болота, заросшие колючим терновником и шиповником балки, неуютные хутора и прокаленные зноем степи.

- Веселый тебе, Василь, выпадает малшрут! – горько пошутил Гаврила Охримович.

Командир отряда лишь крякнул, прикрыл козырьком ладони глаза и ничего не ответил.

- Но нужно только так идти, - сказал Колька и, не зная, как убедить Василия Павловича в том, что он прав, поклялся: - Только так, честное… пионерское!

Услышав незнакомое слово, командир взглянул из-под козырька ладони, хотел, вероятно, спросить, что оно обозначает, но… нужно было думать, как вести отряд.

- Главное – в хутора не заходите. Там кулацкие восстания.

Василий Павлович отнял руку ото лба, воспаленными глазами взглянул на Кольку, невесело усмехнулся:

- Это мы и без вас, хлопцы, знаем. Только куда ж денешься. Патроны нужны, продовольствие, люди, наконец. У нас же что ни день-ночь, то мы и своих не досчитываемся.

Сашка мучительно думал: неужели же он ничем не сможет помочь красным? Так долго мечтал о полете, забывался так, что когда его вызывали в классе к доске, он не слышал своей фамилии. Вспомнив о школе, он вдруг увидел, как к ним в класс пришел в гости ветеран гражданской войны – участник Таманского похода… Стоп! Да ведь ветеран и рассказывал о том, как осенью восемнадцатого года они прорывались из Темрюка сквозь блокаду белых, сквозь их пули, огонь, картечь и сабельные заслоны!..

- А что если… - вслух думал Василий Павлович. Глаза у него сузились, на скулах вздулись желваки. – Что если прорваться к Армавиру, а? Темрюк, Таманский полуостров – это же мешок. Соединишься да не вырвешься. А от Армавира через калмыцкие степи можно к Царицыну выйти. И голод, и холод, на каждом шагу погибель, да зато ж хоть есть надежда!..

- Не надо! Василий Павлович! – звонко воскликнул Сашка, отталкивая Кольку от стола в сторону. – Вы не бойтесь! Вы прорветесь к Темрюку! Красных вы успеете догнать. Они только в конце августа на Новороссийск двинутся. Там их немецкие корабли обстреляют, и они по-над Черным морем пойдут. А с ними и вы!.. И победите!.. А напрямую к Армавиру – погибнете. Ведь сколько вас, а там – войска! В «Железном потоке» Александр Серафимович вон… Да мы весь Таманский поход и в кино… видели.

Колька толкал Сашку в бок – ничего не помогает! И когда его друг вот-вот должен был выболтать, что они из другого времени, Колька, уже не церемонясь, отпихнул его к двери. Сашка обиженно косился на него не подбитым глазом, но подчинился: он и сам чувствовал, что наговорил много лишнего.

Гаврила Охримович и Василий Павлович смотрели на них во все глаза.

- Как это? – заговорили они одновременно. – Вы знаете… что будет?

Колька испугался: ну все, конец! Сейчас все рухнет!.. Ведь это так же, как если бы они в своем городе встретили мальчишек из будущего, разве поверили бы они им? Прежде чем поверить, они бы их долго выспрашивали, проверяли. А сейчас нет для поверки времени у командира и председателя: дорога каждая минута и час!

- Василий Павлович! Гаврила Охримович! – заметался между ними Колька, а распоротые штанины брюк – вслед за ним, как подол юбки. – Вы не обращайте на него внимания. Он немного не того…

Колька покрутил пальцем у виска.

- Он тронутый малость. Блаженный он!.. Но то, что он говорил, это правда. Честное пионерское! Вы догоните красных. Спешите! Сделайте только так, как мы вам сказали. Я вас очень прошу.

Голос у Кольки задрожал, и он впервые в своей жизни чуть не расплакался.

- Будет, будет, хлопчик! – успокоили его. – Мы верим. Не реви, мужику слезы ни к лицу. Не хорошо нам тут мокреть разводить.

 Над картой вновь склонились, Колька попятился к двери.

- Чудные хлопцы какие-то. Слова у них… - сказал Василий Павлович негромко Гавриле Охримовичу, но Колька, затаившись у открытых дверей хаты, все слышал. – И правду, видать, блажные.

- С горя, мабуть, - ответил Гаврила Охримович. – Из самого ж Ростова идут. Избитые, в синяках, рваные. Досталось горя хлебнуть. А горя нынче столько, шо и у взрослого ум за разум заходит… они ж хлопчики ще, хвантазеры…

В комнате замолчали.

- Ну, что ж, - послышался вновь голос Василия Павловича. – Хоть так, хоть эдак, а нам – по плавням идти. О красных на Таманском полуострове и я слышал. А если правда то, что хлопцы о Тоннельной говорят, то тем лучше.

- Да, - согласился с ним Гаврила Охримович, - шлях у вас один, - и через минуту добавил задумчиво: - А мне тут придется партизанить, не бросишь же раненых та детей с бабами!.. Однополчане должны сойтись, с кем на германском фронте в окопах сидел. Гуртом отбиваться будем!   

- Не отбиваться, а сидеть нужно тихо в камышах, - послышался из глубины хаты женский голос. Это заговорила жена Гаврилы Охримовича, худая, с заплаканными глазами женщина. – Прижухнуть и сидеть, будто и нет вас. Вояки! Не навоюетесь еще!

- Ты, мать, помолчи, - ответил Гаврила Охримович. – Не твоего ума это дело.

- Как не моего! Как не моего! Сиротами детей хочешь оставить?

- А я еще раз кажу, - слегка повышая голос, медленно проговорил Гаврила Охримович, - Не бабьего ума это дело!.. Помолчи, когда мужики говорят… Кому ж умирать охота? – И после, когда ему не возразили, добавил грустно: - Тут хочешь или не хочешь, а воевать придется. Завернулось все так – или мы их, или они нас, середки нет. Отобьемся! Казаки, мои фронтовики, сойдутся – отобьемся.

- Чтой-то не видать твоих фронтовиков, какой день обещаешь, а их все нет.

- Ладно, ладно, мать. Придут. Не сегодня, так завтра. Они сами в своих хуторах, как я, будто на горячих угольях сидят. Так у нас хоть есть где сховаться – плавни рядом. А у них степь! Того и гляди - в спину из винтовки жахнут, или живьем в хате спалят.

Во двор выскользнул Гришка, налетел в темноте на Кольку.

- Гайда на сено, баба Дуня нам на копне постелила, - сказал он и, оглянувшись на дверь, махнул рукой. – Ну ее!.. Мать с батей лаются. Темная она у нас, стратегии не понимает. Одно слово – баба, разве ж она казака поймет?

 

Под  звездами

Сашку они нашли на копне сена позади хаты. Там, наверху, бабушка Дуня расстелила для них рядно и теплое одеяло из цветных лоскутьев. Спать на сене укладывался и трубач, сын Василия Павловича. Увидев его, Колька ничего не сказал Сашке, лишь наддал ему в бок, мол, погоди, я с тобой еще поговорю.

Все вчетвером они укрылись одним одеялом. И только улеглись, как во двор вышли Гаврила Охримович и Василий Павлович.

Спать они собирались под копной.

Все небо усыпано большими и малыми звездами. Да густо так, будто они, роясь, терлись друг о друга, крошились, и весь небосвод от горизонта до горизонта наполнялся святящейся звездной пылью.

Под копной долго еще говорили о том, как и что нужно сделать завтра. Говорили тихо, наверху слышались лишь отдельные слова.

Верещали сверчки, где-то в плавнях изредка вскрикивала спросонья какая-то птица, двигались звезды в безлунном небе.

- Да-а, - вздохнули под копной. Это был голос Василия Павловича. – Много нам еще придется горя хлебнуть, много!..

- Не кажи, - проговорил Гаврила Охримович. – И доживем ли до того дня, когда все кончится?..

Сено захрустело, хуторской председатель повернулся, видать, лицом к небу, разбросив руки, задумчиво произнес:

- А зирочки горять!.. Светють. И потом будут гореть, когда нас не станет. Жизнь получшает, а нас не будет.

- Да тут уж о себе не думаешь, - сказал Василий Павлович. – Сам уж как-нибудь. Главное, чтоб хоть дети наши, внуки лучшую жизнь увидели.

- А самому шо? Увидеть не хочется? – возразил с коротким смешком Гаврила Охримович. – Хоть краем глаза поглядеть? Глянуть да потом бы и, шут с ним, на тот свет можно.

Колька встрепенулся: «Вот оно! Значит, и его прадеду хочется побывать у нас…» И радуясь тому, что как вовремя они с Сашкой залетели в восемнадцатый год, он прислушивался уже к каждому слову.

- Ну что ты, Гаврила!.. – рассмеявшись тихо, сказал Василий Павлович. – Конечно, хочется. Вспомни, как мы в Ростове жили, халупы наши да как горб гнуть приходилось в мастерских. Да война потом, кровь, вши… Ведь по-людски и одного дня не пожили. Так… колотились! Одно только и радостно вспомнить – забастовки наши, хоть гуртом чувствовали себя людьми… Я вот, знаешь, сейчас, как цыган, можно сказать живу. Людей веду. В нас стреляют

, а мы идем. И вот… понимаешь… может, только смерть у нас впереди, а мы все довольны. Честное слово! Не знаю почему, а вот счастливый я сейчас! Может, вольным, наконец, себя чувствую, никаких хозяев надо мной, сам себе голова. Человек я сейчас, понимаешь?!

- А шо тут не понять. Очень даже все понятно, Василь... Мы теперь победим! – уверенно сказал Гаврила Охримович. – Весь мир поднялся, вся голытьба. Назад в ярмо нас уже не загнать.

- Дай-то Бог! Хоть и не верю я в него бородатого, но дай Бог! – вздохнул Василий Павлович и, поудобнее укладываясь, добавил: - Давай спать? Завтра день у нас веселым будет. В особенности у тебя.

Под копной затихли.

Звезд в небе вроде бы прибавилось. На земле посветлело, и табор красных стал виден темными пятнами. Что это – каждое в отдельности – разглядеть невозможно, и лишь по звону уздечек можно было догадаться, что там ночуют у бричек кони. 

Колька лежал и думал о разговоре председателя хуторского Совета и командира отряда. О том, сколько людей погибло, чтобы он Колька Загоруйко, правнук председателя, мог ходить в школу, расти свободным человеком… О жизни в справедливом мире мечтал и муж бабы Дуни – сердобольный Охрим, и его сыновья – Тарас, Степан, Остап, и теперь вот… Гаврила Охримович.

Рядом с ним заворочался Сашка, заслоняя собой звезды, наклонился над ним и чуть слышно прошептал:

- Ты не обижайся на меня, Коль. Я же как лучше хотел. Они же на смерть идут, нужно, чтоб они верили.

Колька молча обнял его за плечи.

- Ничего, - сказал он. – Все правильно. И им должно помогать будущее.

Трубач при последнем слове зашевелился, придвинулся к ребятам ближе.

- Эх, - сказал он, приподнимаясь на локтях, - я вот тут лежал, на звезды смотрел и думал… Ростов, Темерник наш вспоминал, глиняные мазанки… И знаете, что надумал?.. Как мы победим, город нужно над Камышевахской балкой построить. Уж очень красивое место. Взгорье! Воздух завсегда свежий, Дон далеко виден, заречье, вольно там, просторно. Построить бы высокие дома белые, да чтоб окна в них были не такими, как в наших мазанках, а поширше! Во всю стену! Чтоб подошел человек к окну и увидел, какая перед ним красота, как Дон на солнце играет. И вот таких домов – целый город! Высоченных!.. А вокруг – чтоб сады цвели. Красный город-сад! Чтоб человек не червяком земным себя чувствовал, а птицей! И чтоб жили в этом городе-саде простые рабочие люди. Такие, как мы, к примеру.

Сашка улыбнулся в глаза Кольке, отстранился, затаил дыхание. Вот чудо! Ведь не они, а трубач рассказывает им о их городе.

- Не-ет, - продолжал паренек мечтательно, - я это обязательно сделаю. Вот закончится война, выучусь – обязательно такой город построю. Эх, и красивая жизня будет в нем! И школы там будут, и кинематограф, и магазины просторные, как для богатеев сейчас.   

- Да отлипни ты! – дернув плечом, сказал трубачу Гришка. – Навалился, та еще на ночь о магазинах балакаешь. Там же канхветами торгуют, а у меня слюни текуть…

Паренек лег на свое место, с осуждением произнес:

- Эх вы… мелюзга. А!.. Ну вас. Разве ж вам, соплякам, понять…

Все перевернулось!

В августе одна тысяча девятьсот восемнадцатого года Колька и Сашка встретили людей из своего дня.

Да, да, да! Из их дня были и Гаврила Охримович, и Василий Павлович, и его сын-трубач, и еще десятки людей, которых они видели сегодня, но еще не успели хорошо узнать.

Колька долго лежал без сна, прислушиваясь к ночной тишине, которая его уже пугала. Он думал обо всем, что увидел и понял за прошедший день.

Все уже спали. Крутился во сне Сашка, толкался коленями и локтями. Что ему, интересно, снилось?.. Завтрашний ли день со скачками или… тот день, из которого они прилетели?

 

Расставание

Будто спал и не спал Колька. Побаюкало его среди звезд, а открыл глаза – светло вокруг, петухи горланят и изо всех хат на косогоре поднимаются прозрачные дымки, словно вырос за ночь голубой лес!

С минуту он озирался с копны, разглядывая незнакомое взгорье, камыши в низине, белую хатку под развесистой акацией, жадно втягивая студеный воздух, боясь выбраться из-под нагретого одеяла. А когда вспомнил все и увидел, что Гришки уже нет рядом, разбудил Сашку.

Сна как не бывало!..

Они разом вскочили, съехали вниз по мокрому от росы сену и остановились под копной, не зная, где искать Гришку.

- Встали, сынки? С праздничком вас, со спасом, - услышали они позади себя.

Оглянулись – во двор с улицы входила бабушка Дуня с кошелкой, сплетенной из чакана. Мальчишки поздоровались, спросили о Гришке.

- А он, мабуть, у хате, - ответила бабушка Дуня. – Я ж в церковь ходила, мед та яблоки святить, шоб сытным год у нас был, а он, мабуть, в хате ждет. Ходить и вы, сейчас разговляться будем.

В хате все уже сидели за столом. На выскобленные желтые доски стола бабушка Дуня поставила глиняную миску с медом, высыпала из кошелки яблоки – бери, какое нравится! И все – Гаврила Охримович, его жена, худая, бледная женщина, бабушка Дуня без платочка, с жиденьким пучочком волос на затылке, Гришка и Колька с Сашкой, - выбрав по яблоку, принялись обмакивать их в мед и есть.

Неуютно как-то стало в хате! На топчане возвышались вещи, увязанные в узлы. Около них сидели в платках мальчик и девочка детсадовского возраста с яблоками в руках. Платки на груди у детей были завязаны крест-накрест, отчего и они были похожи на маленькие узелки. Сегодня дети смотрели веселее, не куксились. Колька сунул им еще по таблетке стрептоцида – малыши зажали их в кулачках.

Ели за столом молча, только яблоки хрустели.

- Невеселый у нас нынче спас, - сказала вдруг бабушка Дуня и заплакала.

- Только без рева! – нахмурился Гаврила Охримович. – Решила в хате остаться - оставайся, не бередь душу. Мне и без рева тошно.

Всхлипнула и его жена, потянула к глазам подол блузки.

- Начинается! Начинается потоп! – поднялся из-за стола Гаврила Охримович. – Мы не навсегда из хаты уходим. Уведет Павло свою сотню, мы и вернемся. Хватит, хватит реветь, а то и вправду беду накличете.

Женщины затихли, но в глазах у них стояли слезы.

- Переживем! Не горюйте, - сказал Гаврила Охримович, доставая из-под узлов шашку в старых, вытертых до блеска ножнах и наган с коротким дулом.

Крутанул барабан, проверяя патроны, сунул в карман, шашку прицепил к поясу.

- Переживем, - повторил он. – Сойдутся мои фронтовики, мы тут сами справимся. –И – бабушке Дуне: - Гришка с тобой останется, если шо – он знает, где нас искать.

Поднялась и бабушка Дуня, глядя на икону, беззвучно пошептала что-то. Сложив пальцы в щепотку, молча перекрестила стоящего перед ней Гаврилу Охримовича, его жену, детей, ребятишек около узлов и потом – Кольку с Сашкой, Гришку.

- Спаси вас, Бог!

- Я пошел… - нерешительно сказал Гаврила Охримович, задерживаясь у порога.

Бабушка Дуня еще раз перекрестила и его  в спину, а жена попросила со слезами в голосе:

- Ты не очень-то там, на скачках, Гаврила, на рожон не лезь. Не кипятись, не встревай, если драка затеется. А то я знаю тебя, скаженного!.. Побудь сколько надо и к нам в плавни тикай.

- Ладно, мать, - ответил Гаврила Охримович, отворяя дверь, добавил с порога: - Вам тут люди помогут. До вечера!

Щелкнула щеколда – закрылась дверь.

Без Гаврилы Охримовича в хате и вовсе стало неуютно. Мальчишки посидели-посидели за столом и тоже к двери направились.

- А вы, хлопчики, после скачек сюда ходить. Не мотайтесь по хутору зря, - сказала им бабушка Дуня, - А то ж бачите, шо у нас творится, долго ли до беды. Приходьте, я вам хоть рубахи та штаны позашиваю.

Солнце еще не показалось в низине, но на улице уже потеплело. После прохладного полумрака хаты приятно было дышать свежим воздухом, греться в тепле.

- Ну шо, уркаганы ростовские? – спросил Гришка наших путешественников и, кивнув на своего отца, который шел по зеленому лугу к табору, предложил: - Пойдем прощаться?

Табор встретил их молчанием. И хотя люди сидели у костров, лошади были еще не запряжены в брички, но чувствовалось, что все здесь уже готово к отъезду.

Гаврила Охримович шел между повозками и кострами, здоровался  и тут же прощался.

- Счастливый путь вам, люди добрые!.. Счастливый путь.

Люди у костров улыбались ему, кивали, желали удачи.

- Где атаман ваш?

- Вон он с Михейкиным и Харитоном  гутарит, - показали на арбу с высокими бортами.

- А… легкий на помине, - встретил председателя командир отряда. – Тут вот, Гаврила, идея у нас появилась. Подсобить тебе хотим. У меня охотник нашелся, - Василий Павлович кивнул на худого Михейкина в черкеске, - помочь тебе на скачках в случае чего. Если заварушка какая начнется или еще что, понимаешь? Так ведь, Михейкин?

Михейкин кивнул. Худой и гибкий он был будто из одних сухожилий, как хлыст.

- Он, Гаврила, лихой у меня человек. Джигитовщик, диких коней объезжал, жокеем был в разных городах на скачках, в цирке выступал, такие номера может откалывать, что ахнешь! Стреляет, не глядя с коня, откуда хочешь и никогда не промахивается. Артист, одним словом!

-Эх, - взмахнул перевязанной рукой Харитон.  – Жаль, шо я не могу, а то б мы с Михекиным устроили катавасию!

- Ладно, ладно, - оборвал его командир. – Тебе б, Харитон, только б катавасии устраивать.

У Сашки глаза вмиг помутнели, перед собой он уже ничего не видел, мечтал. Видел он вновь погоню, как они с Колькой спасают Гаврилу Охримовича. Только скачут с ними уже и Харитон, и Михейкин. Харитон стреляет из винтовки здоровой рукой, прижимаясь щекой к прикладу. Выстрелив, вставит новый патрон: неудобно ему все делать одной рукой на скаку, но… куда денешься, когда наседает на тебя орава белоказаков.

- Тикай, тикай, Харитон! – закричит ему Михейкин. – Я прикрою, - и примется стрелять враз из двух наганов.

Барабаны крутятся, выщелкивают в беляков пули. Заряжает он их прямо горстью. Не глядя, всовывает патроны в барабаны: привык к фокусам. Стреляет и скачет – залюбуешься! То под коня нырнет, то откинется от летящей в него пули в сторону, и после каждого его выстрела валятся с коней хуторские богатеи. А Колька и Сашка – рядом с Михейкиным! Наготове держат шнур и дустовые шашки. Им с Харитоном и Михейкиным ничуть не страшно, а даже… весело!

Колька взял своего друга за локоть, приводя в чувство, сжал.   

Рука у Харитона сегодня болела не так, как вчера, щеки румянились, кучерявый чуб выбивался облачком из-под  казачьей фуражки.

- А що? – вскинулся Харитон. – Не устроили б, чи що?

- Ты руку вон залечивай… казащок донской, - передразнил добродушно его произношение Василий Павлович. – «Пощем, казащок, лущок? Три копеещки пущок!» Это вам не забава и никаких катавасий не нужно. Военная хитрость, стратегия  нужна, ясно? Время выиграть и себя сохранить!

- Та не нужно, Василь, ничего, - сказал Гаврила Охримович. – Мы уж тут как-нибудь сами, без вас обойдемся.

- Смотри, Гаврила, - помрачнел Василий Павлович. – Я как лучше хотел.

- А лучше будет, если ничего не будет. Главное – нам с тобой людей своих сохранить.

Да, все оказывалось не так просто. Мог бы помочь Михейкин Гавриле Охримовичу и – нельзя!

- У тебя хоть на всякий случай есть, - Василий Павлович выставил дулом указательный палец, - обороняться чем?

- Имеется, - улыбнулся Гаврила Охримович. – Не беспокойся, Василь, - и, посерьезнев, спросил: - Ты как? Запомнил дорогу?.. Вот так пойдете, - Он показал глазами узкий проход по луговым кочкам между огородами и камышом, в котором терялась речка.

- Хутор объедете, три балки начнется, так вы езжайте по средней. Она самая глубокая. В ней вас не будут искать, потому как она короткая и на ровное место выходит. А по степу немного проедете, камыши опять начнутся, там брод будет, так вы прямо в плавни въезжайте и верст пятьдесят с гаком в камышах поховаетесь. А дальше – как вам судьба укажет.

- Спасибо, Гаврила. Век не забуду.

- Не за шо! – отмахнулся Гаврила Охримович. – Ну шо, давай, мабудь, прощаться?.. Нет-нет, только без обнимок, - остановил он Василия Павловича, который, расставляя руки, шагнул к нему. – За нами с бугра сейчас в оба смотрят. Удачи тебе, Василь!

- Удачи и тебе, Гаврила! – грустно улыбнулся Василий Павлович, - Глядишь, еще свидимся?

- А як же! Не навсегда ж расстаемся. Авось еще и свидимся. Ну, мне пора! Бывай здоров.

Прижимая шашку, чтобы она не била по ноге, председатель пружинистой походкой пошел прочь от своего друга. Он был спокоен, собран и уверен в собственных силах.

Командир отряда, глядя ему вслед, сказал: - А патрет я постараюсь тебе как-нибудь передать вскорости, слышишь, Гаврила? – И, повернувшись к подводе, где сидел фотограф, спросил: - Так ведь, Фома Фомич?

- Да, да, конечно, - тотчас откликнулся старик. – Непременно передадим. Не извольте беспокоиться, Гаврила Охримович!

Председатель, обернувшись, улыбнулся, кивнул.

- А-а, это вы, хвантазеры! – заметил, наконец, Василий Павлович около себя мальчишек. – Прощайте и вы, хлопчики. И вам от красного воинства большое спасибо. Взяли б мы вас с собой, нам такие убежденные красноармейцы нужны. Но… - Командир поднял вверх палец. – Растите пока, договорились?

- А то! – сказал Гришка и шмыгнул носом от переизбытка чувств. – Это мы бы-ыстро.

- Вот и хорошо, - Василий Павлович потрепал его по вихрам. – Батю только слухай, понятно? Батя у тебя геройский. Будь таким, как он, понял. А ты, я слышал, неслухмяный, по чужим садам шастаешь.

- А они богатейские, вот я и шастаю, - ответил задиристо Гришка и, увидев подошедшего к Василию Павловичу трубача, добавил: - Я не мечтаю… о  канхветах, какие в магазинах будут. Я уже сейчас своей семье пропитание добываю.

Трубач покраснел.

Прощаясь, Колька и Сашка всмотрелись в лицо трубачу, может они его у себя в городе встретят? Белобрысый паренек с облупившемся носом и выгоревшими бровями, смутившись под взглядами ребят, отвернулся. Наискось по шее и щеке у него темнел глубокий рубец – след полоснувшей вскользь шашки.

Василий Иванович рассмеялся.

- Ну, коль так, то ладно, - произнес он и посмотрел на взгорье.

Солнце уже всходило над гребнем пологой кручи, пригревало.

Окраина затаилась, ждала. Решительный и страшный день для нее настал.

 

Скачки

 На выгоне – толчея, базарный гул, всплески смеха, визга, криков, лошадиное ржание. Хороводили табунками молодицы в цветастых блузках и темных юбках, казаки в черных черкесках вели коней под седлами, шныряли в толпе хуторские мальчишки и девчонки.

Такое Колька видел на Дону, когда дует низовка, - вода прибывает до крайней береговой черты, волны под напором ветра вскидываются, толкутся на одном месте, пляшут.

Жизнь бурлила в тени белолистных тополей, что шеренгой стояли, огораживая крайний двор.

Самое удобное место – под густой и развесистой шелковицей – занимали пожилые степенные казаки во главе с Мироном Матвеевичем.

Атаман сидел на бревне, распарившийся, красный, в белой черкеске, которая едва не лопалась на его животе. Бородатые казаки в нарядных черкесках, с длинными кинжалами у пояса  сидели по обе его стороны атамана.

А те, кто был победнее одет, стояли за их спинами, охватывая бородачей полукольцом  и не заслоняя собою выгон. Ко всему, о чем говорили сидящие, они, вытягивая шеи и наклоняясь, прислушивались… Если говорилось что-либо серьезное – лица у них суровели, смеялись на бревне – подхихикивали и они. Пристроились и мальчишки, интересно – о чем это говорят богатеи?

- Да-а, вот раньше скачки были, так ото скачки! – важно говорил Мирон Матвеевич. – Мороженщиков даже из города привозили. А колысь и циркачи приезжали, фокусы показывали, видмидя на цепу водили, во как!... А базар какой, скоту сколько сгонялось? Ярманка! Три дня гуляли.

Непонятно! Все вокруг сладко заулыбались, а почему? Подумаешь – мороженое, цирковое представление с медведем!..

- А теперь так, лишь бы очередь отбыть, - махнул рукой Мирон Матвеевич и насупился, будто его чем-то обидели.

Заскучали и все вокруг, исподлобья смотрели на коновязь из жердей, куда наездники вели лошадей.

- Дак все потому, Мирон Матвеевич, шо  р–революция! – тоненько произнес кто-то за спиной атамана. – Закрутилось усе, не до мороженщиков.

- Ото ж и оно, - не повернувшись на голос, сказал атаман. – Шо пораспускали мы их.

- Кого? Кого пораспускали, Мирон Матвеевич? – спросили вновь, и Колька увидел плюгавенького мужичонку в цветастой косоворотке, которая выглядывала в отвороте его выгоревшей и рваной черкески.

- Народ! Кого?! Пораспускали мы ему вожжи, вот он и понес нас по кочкам. А держали б узду натянутой, то не було б этого. Поработал хорошо на хозяина – получай овса для поддержки сил, побайдыковал – арапника! Да так, как скотина, шоб на задние ноги садилась! Так и народ надо – год горби, шоб света не видел, а на праздник можно и пряник дать, пусть позабавится.

- Дак, не удержишь, Мирон Матвеевич! Ить народу вон сколько!..

- Кто это говорливый такой? – грозно произнес Мирон Матвеевич, медленно поворачиваясь к стоящим позади него казакам. – Шкода, чи шо?

- Эге, Шкода, Шкода, Мирон Матвеевич! – подтвердили сзади и вытолкнули к бревну мужичка в длинной, с чужого плеча, черкеске.

- Ха! – выдохнул атаман ему в лицо. – Ты гля, и наше теля туда! Уже и Шкода заговорил!.. Может, ты еще и агитировать меня начнешь, а? Шоб я тебе хозяйство свое отдал? Так ты и тому, шо есть у тебя, ладу не можешь дать. Кто мне с прошлой осени два чувала гарновки должен, а?

- Отдам! Я как-никак, казак! – крутанул плечом Шкода самолюбиво. Черкеска съехала у него набок, обнажая заплатанную косоворотку. – Своим хозяйством живу.

- Вошь у тебя на привязи, вот твое хозяйство!

Под шелковицей засмеялись.

- А если красные придут, так и ту обчественной сделают.

- Га-га-га! – заржали казаки. Вот так Мирон Матвеевич! Врезал!..

- Впрягут в плуг, землю будут пахать. Много хлеба тебе нароблют!

- Га-га-га! Гы-гы-гы! Го-го-го!..

- Братцы! – заметался Шкода, но его отовсюду отталкивали. – Як же так, а?! – кричал он чуть не плача. – Братцы-кубанцы! Мы ж казаки усе, за що ж вы насмехаетесь надо мной, а? Я ж з вами! Я ж завсегда з вами!

- Да вы что?! – не вытерпев, крикнул Колька. – Взрослый человек, а не видите, что они против вас!

В тени под шелковицей тотчас стихло: все уставились на мальчишек.

- Ты не верь им! Не верь! – поддержал друга Сашка, отступая на всякий случай от казаков. Не верь им, товарищ Шкода! Красные победят, ты на тракторе пахать будешь.

- Это Загоруйкин хлопец! Гаврилин! Уж я тебя, большевитский выкормыш! – вскочил атаман и, видя, что ему не догнать мальчишек, затопав им вслед на месте сапогами, закричал визгливо: - От оно, от! Дождались! Уже всякая мелюзга агитирует!

Мальчишки бросились вдоль тополей, найдя лазейку в заборе, юркнули в нее, выглянули… За ними никто не гнался. Там, под шелковицей, кричали все разом и так махали руками, словно дрались.

- От мы им дали, так дали! Будут теперь нас знать, богатеи чертовые, - отдышавшись, сказал Гришка. – Молодцы, хлопцы! Так им и надо.

Наблюдая за всем, что происходит на выгоне, присели около забора, дальше бежать по двору по-над тополями они побоялись: в глубине двора белела хата с отворенными настежь окнами.

Солнце еще высоко не поднялось, а пекло нещадно. Воздух накалился, уплотнялся – дышалось трудно.

- Дождь, мабуть, к вечеру соберется, - отирая пот со лба, сказал Гришка.

Тень от тополей укорачивалась – люди пятились вместе с ней, и вскоре возле деревьев сгрудились все.

Под шелковицей страсти улеглись. Мальчишки посидели-посидели, осмелев, выбрались из двора, прячась, пошли вдоль забора к щелковице, где, по словам Гришки, рос развесистый тополь, с которого им будет все видно.

Дерево оказалось и вправду хорошим. Взобравшись повыше, мальчишки уселись на его толстых и гладких ветках. Сверху, как на ладони, увиделись им и атаман со свитой, и коновязь посредине круга, и финиш скачек напротив шелковицы.

Удобное место!   

У коновязи лошадям было тесно. Их уже держали на поводе. Казаки ходили между конями, хлопали их по крупам, ощупывали грудь, ноги, заглядывали в зубы и между собой разговаривали так громко, что голоса  ихслышали даже мальчишки.

А внизу, под деревьями, - гул.

Чувствовался праздник, ожидание развлечения, зрелища. И одновременно - напряженность!.. Тревога закрадывалась Кольке в сердце: уж больно как-то настороженно стояли товарищи Гаврилы Охримовича. И как мало ведь их!..

Все – не здесь, а там, на окраине хутора, помогают сейчас перебираться женщинам и детям в плавни.

Тронулся в путь, вероятно, со своими людьми и Василий Павлович…

Колька оглядел круг. Почти рядом с финишем путь перегораживали камышовые заборы, рвы, насыпи – препятствия. Огибая выгон, шла гладкая вытоптанная дорога. А после финиша наискось круг прорезали две дорожки, огороженные лозами. Лозу срубить должны те, кто победит на скачках.

- Хороший у твоего отца конь? – спросил Колька  у Гришки. На выгон они так спешили, что не успели даже забежать в сарайчик позади хаты, где стоял конь Гаврилы Охримовича.

Гришка пожал плечами.

- Та ничего вроде… Дурноватый только малость. Его на хронте перепужали. Он ранетый был. От такая на груди рана! – Гришка соединил обе ладони вместе. – Та вон он! – и принялся показывать  на коновязь. – Черный! Его Депом кличут, нам его железнодорожники оставили. Видите? На худую собаку похожий, с которой на лису хотятся.

Колька и Сашка смотрели, смотрели, вспотели от усердия, но никакой лошади, похожей на гончую собаку, так и не увидели.

- С норовом у нас Депоша! – оживляясь, хвастался Гришка. – Я бате не говорил, но он меня три раза нес. Чуть не поубивались с ним вместе, правда! Как Депошу какой конь обгонит, так он прям себя забывает, самошечим становится. Пока не обгонит – никак ты его не удержишь. Самолюбивый он дюже! С характером! Норов у него такой. Я купать его теперь только на поводе вожу, потому как боюсь запалится конь по своей дурости.

Колька уже все обдумал. Как они с Сашкой и предполагали, у забора под тополями стояли лошади тех казаков, кто не участвовал в скачках. Кони лениво отмахивались хвостами от оводов, перебирали ногами и… вроде бы были смирными… Главное – успеть добежать до них, отвязать и вскочить в седла.

- Жди моего сигнала, - шепнул Колька Сашке, чтобы не услышал Гришка. – Как скомандую – мигом вниз и – к лошадям, понял?

Уши у Сашки побледнели. Вид у него был… совсем не геройский, синяк расплылся в полщеки, веснушки, рыжие вихры торчали во все стороны.

- Жаль, что Михейкин не с нами, - разжались, наконец, у него губы. – Если б он да Харитон…

- Если б да кабы, - передразнил его Колька, - то во рту выросли б грибы!.. Ты вроде Харитона с катавасиями в голове. Слышал же, что Гаврила Охримович сказал? Ты вот лучше выполняй, что тебе говорят. Как скомандую – сразу вниз, ясно?

Сашка кивнул, от решимости закусил губу. Колька в нем не сомневался. Уж что-что, а друга его трусом назвать нельзя.

- Шашки с дустом бросать буду я.

- Ага, - согласился Сашка. – Ты только не спеши.

Внизу и около коновязи закричали:

- Павло! Павло! Сотник едет!

На выгон из улицы вынесло всадника на черном коне в белых чулках. Конь шел боком, рысь, приплясывая: его сдерживали. Ворон выгибал дугой шею, оборачиваясь к всаднику, норовил схватить зубами его за колено.

На сотнике белоснежная черкеска с красными атласными отворотами на рукавах, папаха из седого каракуля, желтым блеском сияли погоны, головки газырей на груди, кинжал, ножны шашки сбоку.

- Вот это казак!

- Картинка!

- Прям загляденье, ей пра!

 Выехав на выгон, Павло отпустил повод – конь сорвался в галоп. Перед коновязью всадник поднял его на дыбы, и Ворон, поджав передние ноги, встал свечой, заплясал на задних ногах, заржал.

- Здоровеньки буллы, братцы-казаки! – по-военному рявкнул Павло, вскидывая над головой руку с короткой плетью.

Братцы-казаки у коновязи нестройным хором ответили, а под тополями загалдели все враз.

- Что братцы?! – закричал вновь Павло, перекрывая шум. – Начнем, а? Раструсим жирок?!

У коновязи лишь этого и ждали. Вскочив в седла, все поскакали к шелковице перед чертой на земле.

Хуторские ребятишки брызнули от коновязи к тополям. Ломая ветки, полезли на деревья.

Когда всадники собрались у черты, под шелковицей сухо щелкнул выстрел, и конная лавина сорвалась с места.

Иноходец сотника тотчас же оказался впереди, легко перемахнул через первый забор из камыша, через другой, третий. Невесомо и легко перелетал над рвами и насыпями… А те, кто шел за ним, табуном навалились на забор, все смешалось, только пыль поднялась столбом. Раздались крики, визг лошадей.

Когда немного рассеялось, то видно стало, что забор свалили. На земле бились кони. Запутавшись в стременах, барахтались казаки. Несколько лошадей, распустив по ветру хвосты и гривы, носились по полю, а вслед за ними – неудачливые всадники.

- На видмидя сидайте, хуторяне! – закричали под деревьями.

- На верблюда! Ха-ха-ха!

- Не казаки!.. Бабы!

-Ба-бы!

А пыльный клубок коней и наездников катился по кругу дальше. Препятствия остались позади. Выгибаясь дугой на повороте, клубок распутывался, кони растягивались по дороге друг за другом, цепочкой.

Среди черкесок разглядел Колька и выгоревшую гимнастерку Гаврилы Охримовича. Он скакал где-то в середине пыльного облака.

Вытянув вперед узкую голову на тонкой шее, поджарый Депоша шел наметом, весь как бы растянувшись над землей струной. Издали он и вправду был похож на гончую.

На прямой цепочка наездников начала сокращаться. Позади Ворона кони вновь сбились в кучу.

- Да-а-ва-ай! Давай!

- Жми, казаки! Жми! – закричали под тополями и прихлынули к дороге.

Гимнастерка Гаврилы Охримовича мелькала где-то впереди. Но вот она начала медленно вырываться, приближаться к Павло. Когда на повороте Депоша обошел всех и, будто вцепился зубами в расстелившийся по ветру хвост Ворона, Гришка отпустил ствол тополя, за который держался, замолотил что есть силы кулаками по Колькиной спине.

- Депоша! Налягай, Депоша! Батя, давай, жми, родненький! – заорал он и принялся подпрыгивать на ветке, словно это как-то могло помочь его отцу.

Колька, боясь оторвать глаза от поединка наездников, вцепился мертвой хваткой в толстый сук, чтобы не свалиться вместе с Гришкой с дерева.

Внизу ошалели. Свист! Топот! Крики! Те, кто стояли позади, наседали на передних. Чтобы не попасть под лошадей, передние пятились, сдерживали напор.

- Гаври-ила! Гаври-ила! – разрывался выгон.

- Павло! Не уступай, не уступай!

- Так им, Гаврила, так!

- Ар-ря! Ар-ря! – будто собак науськивая, кричали казаки.

Гул копыт приближался.

Вот два всадника выскочили на прямую, которая вела к шелковице.

Павло и Гаврила Охримович, согнувшись над гривами коней, будто слились с ними. Лица у ведущих наездников были смертельно-бледные.

А за ними неслась лавина. Надвигалась она с гиком, свистом. Рты всадников были искажены криком. Клочьями срывалась с лошадей пена, из раздувшихся ноздрей с храпом вырывался воздух, голова, шея, грудь, мокрые от пота мускулы, перекатываясь, отсвечивали маслянистым блеском.

Ворон опережал теперь лишь на две трети корпуса – голова Депоши была почти у колена сотника. Тот тянул Ворона  за уздечку вправо, ставил своего коня поперек пути Гавриле Охримовичу, а самолюбивый и норовистый Депоша забирал еще правее, стремясь обойти коня сотника. Депоша несся уже на людей. От него шарахались к забору, со стоном и криками устремлялись вновь к дороге, а перед лавиной опять пятились к забору и вновь надвигались на дорогу – так волна откатывается от берега и набегает на него вновь.

- У-у! В-ва! Ар-ря!

- Гаврила! Гаврила! – улюлюкали, встречая и провожая Депошу.

- Давай, Загоруйко!

- Милай! Не уступай, не уступай!

- Знай наших!..

Голова Депоши уже вровень с коленом Павла. Миллиметр за миллиметром конь Гаврилы Охримовича продвигался вперед. Вот он уже почти вровень с Вороном, идет голова в голову!..

Перед самым финишем, когда Депоша вот-вот должен был опередить Ворона, Павло оглянулся на Гаврилу Охримовича, вскинул плеть и изо всей силы хлестнул его по лицу.

Выгон ахнул и… затих.

Гаврила Охримович упал лицом в гриву, Депоша сбился с шага и, отставая от Ворона на пол корпуса, пересек черту.

Когда Павло и Гаврила Охримович развернулись, Колька увидел, что лицо председателя  ниже глаз залито кровью.

- Позор! Нечестно! – закричали внизу.

Все бросились к шелковице.

- Куркули!.. Плетью?!

- Срам!!!

Павло скакал по своему ряду. Лозу рубил он с оттягом вниз, обрубки веток втыкались тут же, у подставок. Рубака он был классный.

Закончив с рубкой лозы, сотник направился к женщинам, которые начали выскакивать на дорогу и бросать ему белые узелки. Павло, подхватывая их, то подныривал коню под брюхо, то выбрасывался из седла вперед.

- Гроши! Гроши кидают! – кричал мальчишкам Гришка, жадно наблюдая за тем, как сотник распихивает узелки в  пазуху черкески. – В платочках! Упустишь – позор.

Он не заметил, что произошло перед финишем, следил лишь за сотником. А Колька видел, как Гаврила Охримович, увернув от лозы Депошу и не бросая шашку в ножны, скакал к сотнику.

Спокойного и рассудительного Гаврилу Охримовича теперь было трудно узнать: в нем словно разжалась пружина. Ему бы теперь вытереть со лба кровь, плюнуть – ведь он же сделал все так, как хотел, - и помчаться в хутор, а он летел на Павла с шашкой. Колька почувствовал обиду хуторского председателя, в котором текла не жидкая водица, что примиряется с несправедливостью, а горячая, дерзкая казачья кровь.

Гаврила Охримович скакал, угнув голову Депоше в гриву.

- Уж не обабился, казак бывший? – встречая, закричали ему молодицы, и в воздух взлетело несколько узелков.

- Покажь, пролетарчик!

Узелки председатель подхватил одной рукой на лету.

И тут из-под шелковицы начали выскакивать бородатые казаки.

- Вот тебе!

- От нас гостинец!

- Получай! – кричали они, бросая в Гаврилу Охримовича камни.

Депоша заплясал под их градом, боком его понесло на Ворона. Увидев председателя с обнаженной шашкой, сотник выхватил и свою из ножен.

Кони столкнулись, шашки звонко звякнули друг о друга и замерли.

Ударив неожиданно коня шпорами, Павло поднырнул под шашку Гаврилы Охримовича, развернулся! Готовясь сразить председателя, привстал на стременах, но занесенный над ним удар Гаврила Охримович отбил снизу, и шашка, вылетев из рук сотника, воткнулась в землю.

- А-а!.. Караул! – истошно завопили молодицы, разбегаясь перед конем Павла. – Ой, рятуйте! Убива-ають! В-ва-а!!!   

- Сашка, давай! – закричал Колька и, обхватив гладкий ствол тополя руками и ногами, устремился вниз.

Через секунду они оказались рядом, на земле. Краем глаза мальчишки видели, что Депоша летит вслед за Вороном. Павло с перекошенным от страха лицом пытался что-то вытащить из кармана, но это «что-то» не давалось ему. Под деревьями он сиганул из седла, перелетел через забор, покатился по земле кубарем.

- Ой, рятуйте, ой, смерть! – завопили женщины в толпе.

Там кого-то уже сбили с ног.

- А гады! – рассыпаясь, кричали у шелковицы. – Давить нас!

- Кугуты чертовые! Плетьми нас! – вытягивая на ходу колья из забора, кричали казаки. - - Как не берет ваша, так плетьми?!

- Бей куркулей!

- Бей!!!

Хуторяне сгрудились у шелковицы в кучу, толпу закружило водоворотом, плеснуло к забору. К лошадям мальчишки уже не могли прорваться. Они прижались к стволу тополя – мимо них бежали хуторяне с кольями.

Когда Гаврила Охримович нырнул под деревья, из-под шелковицы в его сторону грянул выстрел.

- Братцы! Братцы! – послышался голос Шкоды. – Своих ведь, а! В своих стреляете!

Под шелковицей всё смешалось, замахали кулаками, полетели прочь кубанки. Там уже выдергивали из ножен кинжалы.

Оглянувшись, Колька увидел, что Депоша перепрыгивает через забор. Задние его ноги все-таки зацепили забор, и тот повалился вслед за ним, открывая подворье. Павло бежал по огороду к хате. А вслед за ним летел с занесенной для удара шашкой Гаврила Охримович.

Перед окном Павло вытягивая вперед руки, прыгнул головой вперед, но ножны зацепились за раму, и он застрял в проеме!

Сотник дрыгнул ногами, полы черкески разъехались, и удар шашки обрушился на его туго обтянутый штанами зад. Гаврила Охримович рубанул его еще и еще раз – пока  Павло не обвис из окна недвижно.  

Во двор вслед за атаманом и его приспешниками хлынула толпа.

- Бей кугутов! – кричали там. – Дрючком их!

- Бей кровопивцев!

- Наша власть!

Несколько казаков с наганами в руках бежали к Гавриле Охримовичу.

- Тикай, Гаврила! Ти-икай!!!

Председатель оглянулся, вскинул Депошу на дыбы, с крутого поворота бросился со двора вон. Вслед загремели выстрелы. С тополей полетели листья, срезанные пулями ветки и, как град, посыпались хуторские ребятишки.

Обернувшись, бородачи принялись разряжать наганы в надвигающуюся толпу. В толпе тотчас вскрикнули. На несколько секунд наступила тишина, а потом воздух раскромсали разбойничьи свисты.

Кони, отдыхавшие на выгоне после скачек, словно ужаленные этим свистом, все разом, сметая с пути остатки забора, бросились табуном во двор к своим всадникам. А от выгона, рассыпаясь по всей улице, бежали молодицы и ребятишки: праздник кончился.

 

Готовность № 1

Казаков и коней смешало круговертью – крики, визг, свист, выстрелы! Во дворе вздыбился степной вихрь, и всех, кого захватил в свою круговерть, он тотчас разметал в разные стороны.

Колка и Сашка бежали до тех пор, пока у них не подкосились ноги.

Со стороны хутора мальчишки уже не слышали ни криков, ни выстрелов. Конных и пеших несло в улицу и рассыпало по дворам. Обезлюдел выгон. Немой стражей возвышались там лишь тополя.

Мальчишки огляделись. Впереди – знакомый курган с отполированной ветрами и дождями глинистой лысиной, чернели руины помещичьей усадьбы…

Ну и ну! Ноги сами вынесли их к кораблю времени!

Всё получилось не так, как задумывалось. Ни коней, ни погони… Бесполезными оказались и дустовые шашки, и капроновый шнур, и замки-«собачки». Теперь нужно было действовать иначе. Но, прежде всего – устранить неисправности в корабле и подготовить его к полету.

Когда все было сделано и осталось лишь испытать «Бомбар-1», путешественники, разгибая спины, выпрямились. И только тогда заметили, что в степи стало сумрачно и душно. Взглянули на плавни, а там - темно! Вот это да! Туча!..

Прав оказался Гришка – дождь собрался!

В суматохе Колька и Сашка потеряли его, и теперь Гришку  во что бы то ни стало надо отыскать и быть с ним рядом.

Терять уже нельзя ни одной минуты. Влезли в кабину, уселись перед приборной доской и экраном – смотровым стеклом.

- Включай зажигание! – разрешил командир второму пилоту.

Мотор он проверил, все вроде бы в порядке, но ведь, кроме него, есть еще электронолучевая трубка, аппарат Сашкиного брата. Все это не проверишь: сложнейшая аппаратура! Что с ней произошло за время полета в восемнадцатый год?..

Руки у Кольки дрожали, сердце билось с перебоями – сейчас всё решится.

- Включить передачи! – произнес командир корабля тихо. – Контакт с аппаратом!

Мопедный моторчик завелся, загудел электромотор.

- Термостат! – произнес погромче Колька, чутко улавливая все, что происходит в корабле.

В стеклянных трубках вспыхнуло.

Левый рычаг вперед, правый – до отказа назад.

- Контакт!.. – выдохнул командир экипажа, впиваясь в экран.

- Есть контакт! – ответил второй пилот.   

Щелчок тумблера. Экран прорезала светлая полоса, внезапно развернулась кадром, и экипаж увидел курган.

«Ах, ты ж умница-разумница! – с нежностью подумал об аппарате Сашкиного брата Колька. – Выдержал! Как только его не встряхивали, а он выдержал!»

- Отсечься от времени. Вакуум!

Кнопка-лампочка со словом «пуск» вспыхнула радостным зеленым светом.

- Энергопитание! – рявкнул капитан корабля уже с металлом в голосе.

Моторы, разгоняясь, чуть слышно свистнули, взревели! «Бомбар-1» ожил и был готов для броска во времени! 

Переполняемый энергией и уже наполовину оторвавшийся от августа восемнадцатого года, он весь напружинился, приподнялся для прыжка на рессорах, закачал над травой крыльями. Оставалось только добавить мощности – стрелка дрожала у красной цифры, - надавить кнопку «пуск» и… прочь от хутора с озверевшими бородачами! Останутся позади кровь, нищета, голод, гражданская война!

Гул моторов казался мальчишкам нежнейшей музыкой, повеяло родным, близким… И от этого так защемило сердце, что еще секунда – и рука у Кольки сама, бесконтрольно, потянется к хронометру, поставит его на будущее.

- Выключай, - отворачиваясь от экрана, где курган уже подмывался маревом и был готов исчезнуть, глухо приказал командир корабля.

Сашка не сдвинулся с места.

Колька испуганно взглянул на него.

Лицо у второго пилота было мертвенно-бледным, не лицо, а маска. Сашка был и вправду похож на измученного, истосковавшегося по домашнему уюту беспризорника. И потому Колька еле слышно выдохнул:

- Ну что ж… Тогда включай «пуск».

Сашка вправе был поступать и так: Гаврила Охримович Загоруйко не его прадед. Всё что намечалось, они попытались сделать, а теперь… и он имел право вернуться домой к родным.

- Включай, включай! – подстегнул его командир. – Чего ждешь?

Белесые ресницы у Сашки дрогнули, губы сжались: он чувствовал обиду друга.

- Нет, - сказал Сашка твердо и добавил: - На это мы не имеем права. – И принялся выключать один за другим все приборы и механизмы.

Корабль мягко опустился на рессорах, свет в экране сбежался в одну точку и погас.

Мальчишки молча выбрались из кабины, оглянулись на горизонт – туча над плавнями уже разрослась в половину неба.

Обойдя вокруг корабля, Сашка, как шофер, ударил ногой по пустым без шин колесным барабанам.

- Жаль, что мы камер и покрышек не нашли, - сказал он.

- Да, жаль. Мягче была бы посадка.

- И в хутор мы бы могли откатить корабль. А так, Гришку пока найдем да пока с ним в плавни за Гаврилой Охримовичем смотаемся, да потом опять – к кораблю. Сколько же это времени потребуется?.. Не подумали мы о колесах, а теперь, сколько придется бегать.

- Ладно, - прервал его Колька, больше всего он не любил в своем друге привычку ныть. – Чего зря болтать? Если б да кабы. Не найдешь же в хуторе ни покрышек, ни шин!.. Здесь ведь и не знают, что это такое… А время идет!

Сашка промолчал. Поныть он любил, перед тем как приступить к делу. Потом – его не остановишь. За эти два дня он еще больше стал уважать Кольку. Что-то было в командире корабля от его прадеда Гаврилы Охримовича, - спокойствие, обдуманность в словах и поступках, уверенность в своих силах, настойчивость и воля.

- Да, время не ждет, - согласился второй пилот. – Нам пора!

Скорым шагом они направились через степь в хутор.

 

Окраина в огне

На выгоне – ни души. Лежали на земле поваленные препятствия, забор под тополями во двор… Лишь свежий перед дождем ветер гулял на выгоне. Извивающейся поземкой он гонял по вытоптанной площадке у тополей шелуху семечек, тревожно лотошил листьями. Оборачиваясь серебристой стороной, листья трепетали в порывах ветра, - тополя казались одетыми в иней.

Пусто!.. И напоминали о скачках лишь поваленные заборы, срезанные пулями ветки деревьев да чья-то сбитая в драке кубанка, которую ветер катил по беговой дороге как колесо.

На площадь мальчишки вышли с опаской. Здесь кое-кто из богачей мог запомнить их после скачек в лицо. Не  жди добра, если встретят!

Согнувшись, мальчишки проскользнули под стены церкви. Отдышались…

Быстро темнело.

Небо над площадью заполнялось темно-синими тучами. Громоздясь друг на друга, они тяжело шевелились, опускались к земле.

Путешественники взглянули вверх и отшатнулись: купол церкви в движущихся тучах опрокидывался на них! Они рванулись от стен, проскочили мимо закрытых ворот-дверей, замерли у ступеней винтовой лестницы колокольной башни. Вход в колокольню забыли закрыть, ветер играл дверью, и она сухо ржаво скрипела петлями.

На площадь ворвался вихрь! С грохотом он захлопнул дверь колокольни, подхватил с земли ошметки сена, бумажки, тряпки закрутил столбом. Веревки на верху, под крышей башни, раскачивались теперь из стороны в сторону. 

Над спуском в улицу вдруг начало светлеть. Запахло дымом, гарью. Мальчишки похолодели. Они кинулись через площадь, выскочили на гребень… и отшатнулись! По склону разливалось пламя. В ярком свете между хатами на конях метались черные всадники с факелами.

Ах, негодяи!.. Это они, богатые казаки!

Всадники исчезли, когда огонь начал подниматься столбами изо всех тесно сгрудившихся хат. Сухой камыш на крышах вспыхивал мгновенно.

Взметнувшись, столбы пламени с устрашающим гулом закручивались в вышине в один гигантский жгут, и во все стороны рассыпался густой рой искр. Из плавней налетел шквал влажного ветра. Обрушившись на окраину, он придавил столб огня к земле, пламя плотоядно лизнуло склон кручи, овладевая уже безраздельно всем – сараями, копнами сена, деревьями. В крышах затрещало так, словно там рвались патроны, - это «стрелял» камыш. Состоящий из «баллончиков» с воздухом, он обугливался сверху, внутри скапливался дым. Найдя отверстие, дым вырывался тонкими струйками, взметал камышины, как ракеты, вверх. Тучи таких стрел-ракет разбрызгивались из крыш так далеко, что залетали и на гребень к мальчишкам.

Колька и Сашка стремглав бросились вниз по склону.

Огонь уже проник сквозь крыши и в хаты, ярко осветил изнутри окна и весь тот нехитрый скарб, что имелся в комнатах.

Старики и старухи, спасаясь от пожарища, стояли по-над зеленой изгородью атаманского сада и смотрели, как горят их дома, в которых они прожили жизнь. Они не кричали, не суетились, лишь прикрывали руками лица от нестерпимого жара и плакали.

Пожарище обожгло и мальчишек своим дыханием, оглушило ревом огня и собачьим воем. Вниз пробраться можно только там, где стояли старики, но даже и около деревьев было так жарко, что листья скручивались в трубки. Густой синий дым разъедал глаза, легким не хватало воздуха. Разбушевавшееся пожарище своим ревом уже заглушало все. Взметая тучи искр, пыли и пепла, проваливались крыши, рушились стены.

Где-то наверху, над площадью, вдруг хлестнула ослепительная ветвь молнии, осветила горящую окраину, всю, без теней, до мельчайших подробностей. Вслед за вспышкой небо раскололось от чудовищного удара грома. Урча и погромыхивая, раскатом отозвался он над всем хутором.

Сорвались первые крупные капли дождя. С шипением они забарабанили по пыли, всё чаще, гуще… На площадь будто вырвался табун диких лошадей, загудела земля под их копытами!..

Ливень нарастал и катился вниз копытным гулом. Он накрыл мальчишек уже в низине. Одежда на них вмиг промокла, отяжелела.

Во дворе Гаврилы Охримовича яркими факелами было объято всё, - сарайчик, где стоял Депоша, копна сена, где спали мальчишки, хата… Под обрушившимся ливнем огненные языки просочились сквозь камыш в хату, осветили окнами луг перед зеленым камышом, где ночевал отряд Василия Павловича. Там было пусто, чернели лишь пепелища от костров.

Бабушка Дуня металась перед окнами.

Мальчишки подбежали к ней, потащили старушку прочь от горящей хаты. Косынки на бабушке Дуне не было, мокрые волосы облепили лицо, она что-то кричала и рвалась к хате.

Передняя стена с окнами вдруг наклонилась внутрь, горящая крыша поползла вперед и вниз.

Стена рухнула, а вслед за ней и крыша!..

Освещаемый огнем бабушкин бог теперь смотрел на улицу. По расшитому яркими петухами и цветами полотенцу бежали язычки пламени. Дымились уже и углы иконы. Краска на черной доске надувалась пузырями, лопалась, вспыхивала, как крупинки пороха. Глаза бабушкиного бога-заступника с жалостью взирали на мир еще какое-то мгновенье, но огненное кольцо сомкнулось вокруг них, и взгляд потух. 

Бабушка Дуня вырвалась из рук мальчишек и бросилась на улицу.

- Господи! – закричала она, протягивая руки к церковному куполу. – Куда ж ты смотришь?! Господи!!! Чего ж ты не обороняешь нас! Зло ведь творится, зло!!!

В ответ ей только рев огня.

 - Молчишь? Молчишь?!

Руки у бабушки Дуни сжались в кулаки, потрясая ими, она закричала:

- Так будь же ты проклят! Будь проклят! Будь проклят во веки веков!!!

Небо после её слов глухо и как-то бессильно проворчало иссякающим громом и затихло.

- Будьте и вы прокляты! – закричала с новой силой бабушка Дуня и кинулась с воздетыми кулаками к площади. – Все! Все! Вы не люди! Звери! Звери!!!

 Если бы не шум дождя, голос ее, вероятно, разнесся бы над всем хутором – так много силы вкладывала она в слова.

Колька и Сашка пытались ее удержать, говорили наперебой о том, они ее не оставят, возьмут с собой, но старушка не слушала, бежала к площади.

По склону низвергалась ручьями вода, бабушка Дуня оскальзываясь, падала, вновь поднималась…

Дождь лил сплошной стеной. В свете затихающего пожарища его длинные струи казались стальными проволоками между небом и землей: ни продраться сквозь них, ни протиснуться!.. А бабушку Дуню будто сверхчеловеческая сила влекла вперед по склону!

- Загоруйко! Род мой! – кричала она. – Дид Чуприна! Лыцарь наш и заступник!.. Охрим! Муж мой!.. Сыны мои, орёлики мои! Тарас!.. Остап!.. Степан!.. Гаврила!..

Бабушка взмахнула рукой, словно за ней бежали люди.

- Дети мои! Убивайте их, я дозволяю вам! Бейте, карайте их! От них миру – зло!..

Ознобом проняло мальчишек от ее слов. Они оглянулись, за ними и вправду стояли молчаливые всадники!.. Седоусый «лыцарь» дид Чуприна, рядом  – ладный Охрим в надвинутой на глаза кубанке, а за ними – кряжистые с широкими плечами молодые парни – Тарас, Остап, Степан, Гаврила… И все в черных в полнеба бурках. А под ними – могучие кони.

Видение сказочных всадников так поразило Кольку и Сашку, что они зажмурились, а когда открыли глаза, то увидели, что рать бабушки Дуни на минуту соткалась из туч и дыма и теперь рассеивалась. 

Нет у бабушки Дуни ни дида Чуприны, ни сердобольного заступника Охрима, ни всех сыновей в живых, кроме самого младшего – Гаврилы Охримовича!..

Мальчишки вновь попытались остановить старушку, но ни уговорить ее, ни удержать было невозможно. Ей, с помутившимся от горя разумом, казалось, что за ней едут молчаливой и грозной ратью ее защитники.       

 Не зная как быть, мальчишки остановились, отстали. Что же делать, что?

 

Бесприютная стая

Гришка! Да, да, нужно найти его.

Сейчас он где-то на пути в плавни. Когда бородачи начали поджигать окраину, он побежал к отцу. И искать его теперь нужно где-то на тропе, между атаманским садом и камышами. Или дальше – уже за садом, на лугу, у Марийкиного брода…

Нужно спешить. Иначе будет поздно. Именно на лугу ему повстречаются белоказаки из сотни Павла…

Вниз по склону! Сквозь колючие ветки, камыши и чакан, через ручьи после дождя, по топкой грязи – вперёд, вперёд!..

Когда они выскочили на луг, дождь прекратился. И в ту же секунду при свете далекой зарницы увидели всадников в бурках. А рядом с ними – Гришку.

Врут ему сейчас казаки, врут!.. Говорят, что Гаврила Охримович их друг, они его ищут, и если Гришка сейчас отведёт их к нему в плавни, то они вместе с его отцом вернутся в хутор и отомстят за сожженную окраину. И Гришка поверит…

Э-эх, темнота неграмотная!..

Внезапная мысль пронзила Кольку… Да ведь Гришка и не мог не поверить. Верховые – в бурках, погоны не увидишь!..

Гришка знал только о казаках-фронтовиках, которых ждал Гаврила Охримович. Ведь он не был с ними, когда его отец разговаривал с хуторским атаманом и сотником, и те обмолвились о том, что соберется сотня. В это время Гришка шастал по атаманскому саду, набивал пазуху краснобокими яблоками. И вовсе не на кубанку он польстится, когда согласится вести верховых в плавни к отцу!..

- Гришка! Гришка-а! – припускаясь изо всех сил, закричали Колька и Сашка. – Стой! Сто-ой!..

Поздно! Гришке уже нахлобучили на голову кубанку, подхватили под руки, усадили впереди седла.

Кони галопом сорвались с места. Поднимая веерами воду в речке, пересекли ее, влетели в камыши. А вслед за ними – и Колька с Сашкой. Они еще не теряли надежды как-либо вырвать Гришку из рук белоказаков.

Угнаться за верховыми, однако, оказалось не по силам: всадники быстро удалялись. Мальчишки бежали так быстро, как никогда в своей жизни, а всадники все равно опережали их! Кричать – бесполезно. Колька и Сашка преследовали белоказаков уже просто потому, что не в силах были остановиться.

Дождя в плавнях уже не было. Над горизонтом небо расчищалось от туч, светлело, силуэты всадников обозначались четкими тенями. Они сгрудились перед камышами, за которыми возвышался длинный стог сена.

- Шашки наголо! Винтовки к бою! Марш! Мар-рш! – разнеслось над луговиной заросшей высокой острой осокой.

Гришку сбросили с коня. Последний всадник сорвал с него кубанку, взмахнул плетью. Колька и Сашка услышали, как Гришка взвыл от боли, увидели, как он, закрыв голову руками, согнувшись, побежал к камышам.

С вершины стога, полыхнув пламенем, грохнул выстрел. Частой и торопливой дробью застрочил пулемет. В ответ ему загремели выстрелы с луга, всадники, спешиваясь и рассыпаясь, цепью двинулись к стогу.

- Ба-тя-а! Бе-ля-ки! – закричал Гришка. -Беляки! Батя-а!..

Колька и Сашка бежали напролом сквозь камыш на его крик. Жесткие листья царапали им лица, руки, ноги тонули в грязи. Окончательно выбившись из сил, они остановились в густых, как лес, зарослях.

Выстрелы, многократно повторяясь многократным эхом, гремели уже повсюду.

Гроза теперь бушевала только за хутором, над степью. В небе перекрещивались, ломались молнии. В одну из вспышек мальчишки увидели над собой огромных белоснежных птиц.

Лебеди!..

Не находя себе приюта, птицы метались под низко нависшими черными тучами, бросались из стороны в сторону, но всюду их встречали выстрелы.

Гришка уже не звал отца. Колька и Сашка, слушая тревожное курлыканье в небе, постояли-постояли среди камышей, побрели назад к луговине. Но ведь нужно же что-то сделать!

По рассказам деда, Колька знал, что сейчас женщины с детьми уходят от стога все дальше и дальше в глубь плавней. А прикрывает их со своими людьми Гаврила Охримович.

Отстреливаться от казаков из сотни Павла они будут до позднего вечера. И вот перед тем, как солнце в последний раз выглянет над горизонтом и над плавнями сомкнется тьма, сквозь сумерки полетит роковая пуля! Полетит кусочек свинца, который в стынущем вечере отыщет грудь хуторского председателя и вопьется в его сердце.

Что нужно сделать, чтобы эта пуля не вылетела из винтовки, как остановить ее, задержать?!       

Думали мальчишки. Лихорадочно, на ходу.

Они должны, они обязаны спасти Гаврилу Охримовича!

И время для этого ещё есть.

Солнце ещё гуляет где-то над головой, за тучами, и ещё есть несколько часов до той минуты, когда оно бросит на плавни свой прощальный луч и из винтовки белоказака вылетит злая пуля.

Фантастические Сашкины планы отвергались Колькой один за другим. Нет, нет, не то, нужно что-то простое, обыденное… Нужно поднять на борьбу таких людей, как Шкода. Таких казаков, кто не знает, на чьей стороне воевать, еще много в хуторе. Но это необходимо вообще!.. А вот как сейчас выманить казаков из плавней?

И решение пришло! Колька вспомнил вдруг лестницу на колокольню, затворенную ветром, дверь. Да!.. Нужно ударить в набат, ударить во все колокола, так, чтобы казаки в плавнях подумали, что в хутор входят красные. Не может быть, чтобы после колокольного звона они не поскакали к хутору. А там их встретят те, кого они с Сашкой поднимут на борьбу.

- Капроновый шнур с тобой? – спросил он друга.

Сашка похлопал себя руками по карманам.

- Да, - ответил он кратко. Он теперь не говорил лишнего, не спешил, подчиняясь приказам, готов был идти с другом в огонь и в воду.

- Хорошо, - проговорил Колька. Кивнул головой на плавни: - Рано они радуются!.. Мы им еще устроим… катавасию!

 

Катавасия

Металлическую «кошку» на конце шнура Сашка лихо, по-ковбойски, зацепил за перила колокольни с первого броска. Натянув шнур до звона, мальчишки привязали другой его конец за дерево, которое росло далеко от церкви. Теперь от колокольной башни по наклонной протягивалась как бы подвесная канатная дорога. Набросив на шнур замки-«собачки», Колька и Сашка в случае опасности смогут съехать на землю.

Что грозит им, они знали.

Знали очень хорошо.

Четко и ясно Колька и Сашка предвидели все, что будет происходить сейчас. Лишь только зазвонят колокола, начнут сбегаться казаки из каменных домов, что окружают площадь. Но нужно бить и бить в набат до тех пор, пока вся площадь не заполнится людьми и на взмыленных конях появятся те казаки, что сейчас стреляют в плавнях.

Когда казаки Павла вылетят на площадь, нужно рассказать хуторянам о них всё: и о том, что они подожгли окраину и что сейчас в плавнях стреляли в женщин и детей.

Возможно, их, Кольку и Сашку, схватят, начнут бить, может, даже будут  убивать, но нужно держаться, - пока не появятся конники из плавней.

Первым делом натащили в колокольную башню старых колес, бочек и всякой рухляди, которая нашлась во дворе церкви. Завалили всем этим вход изнутри. Сашка придумал привязать остаток шнура к щеколде двери так, что, дернув его, можно устроить в башне западню.

Шаги в винтовой лестнице отдавались гулким эхом. Даже шум дыхания здесь усиливался, как в трубе, и слышен был, вероятно, и наверху под крышей, откуда свешивались колокола. Тьма в башне такая густая, что, казалось, вот-вот наткнешься на что-либо острое.

Наконец, они выбрались на площадку звонницы.

Наверху их обдуло холодным и сырым ветром.

Разобрали веревки. Раскачав «языки», мальчишки одновременно ударили во все колокола.

Первые удары прозвучали коротко, невнятно и тотчас погасли. Но когда, освоившись, Колька и Сашка стали спина к спине и, раскачиваясь с ноги на ногу, начали одновременно дергать веревки, они тотчас оглохли.

«Бом! Бом!! Бом! Бом!!» - тревожным набатом загудели колокола.

Собаки во дворах на площади отозвались переполошным лаем. На земле тут и там в сумерках вспыхивали огоньки. Вот уже светятся сквозь прорези в ставнях окна во всех домах: огни везде!.. Огни стронулись с места, двинулись со всех сторон к площади!

Сверху мальчишки видели, что это бегут люди с фонарями в руках, охватывают церковь со всех сторон кольцом. Машут руками, что-то кричат, но наверху невозможно что-либо услышать.

Собрав в руки все веревки, какие свешивались от больших и малых колоколов, мальчишки подняли такой перезвон, что голуби, летавшие вокруг башни, испуганно сбились в стаю и метнулись от колокольни прочь.

А народ внизу всё прибывал!..

Провал в лестницу осветился. Разобрали-таки завал, бегут с фонарями наверх! Сашка, дернув шнур, протянутый от щеколды наверх, закрыл входную дверь. Попляшете, попляшете вы еще у нас, богатеи!..

Пора!.. Пригодились-таки дустовые шашки, которые так долго сберегались.

Размахнувшись, Колька швырнул их одну за другой в лестничный проем. Там тотчас все заволоклось белой мутью.

Свет фонарей теперь был едва виден. Как в тумане! Послышалось чиханье, кашель, рёв!..

Мальчишки бросились к парапету, которым между столбами огораживалась площадка звонницы, и увидели, что на площадь галопом вылетает конница. Удалось, удалось! Спасен Гаврила Охримович!

Лестница за их спиной гудела от криков:

- Газы пущают! Га-а-зы!!

Из проема, как из жерла пробуждающегося вулкана, валил белый дым. Продвигался настойчиво вверх чей-то фонарь. Под сводами башни светлело.

На земле у колокольни колыхалась огромная толпа.

- Люди! Това-а-рищи!.. – закричали Колька и Сашка.

Голоса мальчишек, отдавшись эхом в колокольных зевах, раскатились над площадью с металлическим призвоном, и толпа замерла.

Шум в башне нарастал. Нужно было говорить быстро, емко, сжато. Говорить, не теряя даром ни одной секунды, что-то самое главное! Какие-то звонкие, прекрасные слова, в которых бы было всё – и призыв к борьбе, и вера в победу. Но таких, именно таких слов ни Колька, ни Сашка сейчас не могли найти. И потому, когда под колоколами первым показался хуторской атаман со вскинутым над головой горящим фонарем, они закричали первое, что пришло на ум.

- Това-а-рищи!.. Вот они, вот! – указывая на конников Павла, закричали Колька и Сашка. – Это они сожгли окраину! Стреляли в детей и женщин!.. Бейте их! Карайте! Боритесь с богачами! Поднимайтесь все на борьбу!.. Вы победите!..

От проема лестницы к ним бежал хуторской атаман, а за ним – его прихвостни. Белые! Их будто с головы до ног обсыпали мукой!.. Они чихали, кашляли, слезы ручьями текли из их глаз. Запутавшись в веревках, что свешивались из колоколов, они бились в них и не могли выбраться. Как мухи из паутины!

- А-а!! – освободившись, наконец, от веревок и размазывая по лицу слезы, взревел Мирон Матвеевич. – Большевитское семя! Уже проросло, народ баламутит! – и, навалившись на Кольку брюхатой тушей, облапил его ручищами, зажал ему рот.

Схватили и Сашку.

«Правды боятся!.. – думал Колька, отбиваясь от атамана руками и ногами. – Нас, мальчишек, боятся!»

Их хотели оттащить от парапета, но они цеплялись за него, ногами упирались, и всё, что происходило на верху, видел народ, собравшийся на площади.   

- Погодьте, сынки, погодьте! – всхлипывали богатеи над Колькой и Сашкой, кашляя и отплевываясь от дуста. – Мы счас вам… встроем! И за скачки, и за газы, за всё!..

- Хозяйства меня лишить собрались?! Быков позабирать?! Сундуки пораструсить?! Мало вам сына, шо задницу изрубили?! – задыхаясь, с присвистом шипел Мирон Матвеевич. – Ах вы ж гниды! Загоруйкинские выкормыши! Семя большевитское! Вырастили вас, а?

Внизу зашумели.

- Так это хлопчики митинговали?! – послышался удивленный голос Шкоды. – Так они ж правду сказали!

- Схватили! Сдужали! – загудели в толпе возмущенные голоса.

- Рты позажимали хлопцам!

- А как же – правда глаза ест!

- Уже с детворой воюют, казаки называются, лыцари!

- Озверели!  А ну брось!!

- Бросьте хлопцев!!! – взорвалась площадь единым воплем площадь.

Мальчишек отпустили. Не раздумывая ни секунды, они кинулись через площадку к перилам, где у них был зацеплен шнур.

Хуторские богачи, выпучив глаза, смотрели, как они перелазят на ту сторону ограждения и защелкивают на натянутом шнуре замки-«собачки» на брючных ремнях. Шнур белой ниткой тянулся от колокольни вниз и виден был лишь мальчишкам.

- Пошел! – скомандовал Колька.

Сашка схватился за шнур у замка, испугавшись высоты, помедлил с секунду и… бросился «солдатиком» с колокольни в пропасть. Канатная дорога прогнулась под его тяжестью. Сашка, со свистом рассекая воздух, полетел, как планирующий голубь, над площадью. Рубаха вздувалась, полы ее трепало ветром, он летел, как на крыльях.

Отлично! Через несколько секунд Сашка был на земле.

Увидев это, атаман взвыл, растопырив руки, он бросился к Кольке, но тот уже летел с колокольни вслед за своим другом.

 

Каждому свое

Вот они и вновь с Гаврилой Охримовичем. Сидят, привалившись спиной к стогу.

Перед ними до чащобы камышей расстилалась широкая луговина, заросшая цветущей мятой, фиолетовым горицветом, желтоголовым кружевным донником, после дождя пахнущими так, что мутилось в голове, путались мысли.

Солнце еще не вышло из-за туч, но уже пробивалось лучами-стрелами на их краю, распиналось столбами света над плавнями.

Гаврила Охримович, задумавшись, устало смотрел на луг, стену камыша с пушистыми султанами и колоннаду солнечных столбов. Жарким у него сегодня был день!.. Голова у него была перевязана наискось по лбу, кровь из раны проступала сквозь повязку ярко-красным пятном.

Колька искоса разглядывал председателя хуторского Совета. Раздвоенный глубокой ямкой тяжелый подбородок, толстые усы, горбатый, как турецкий ятаган, нос, густые черные брови, похожие на орлиные крылья. Молодой еще председатель, а виски уже с густой сединой, будто голову Гавриле Охримовичу прихватило заморозцем.

Разговора не получалось: мальчишки не знали, с чего начинать. Гришка, как говорит бабушка Дуня, огинался где-то за скирдой, слышно было, что он здесь и не ушел со всеми, кто только что скрылся в плавнях с винтовками и пулеметом.

- Ну шо, хлопцы? – отвлекаясь от дум, произнес Гаврила Охримович. Взглянул насмешливо и не обидно на рыжего Сашку, украшенного расплывающимся синяком под глазом.- Так и будем сидеть? Вы ж хотели шо-то сказать мне по секрету.

Перевел взгляд на Кольку и… замер! Он лишь сейчас разглядел его таким, как самого себя, - лобастого, черноволосого, с густыми широкими бровями и характерным для его рода горбатым, будто ястребиный клюв, носом.  

- Погодь, погодь… Хлопчик, а ты… чей будешь? Уж не из Загоруйкиных  ли ты, а? Больно ты на всю нашу родню похожий.

Колька смутился, покраснел, сдавленно произнес:

- Да, Загоруйко.

- Родня нам или так… Однофамилец?

- Да, родня, - произнес Колька, краснея до слез. – Я правнук ваш.

Брови у Гаврилы Охримовича полезли на лоб.

- Как это?

Удивительный он человек! Вроде бы хитрый, прозорливый и такой… недогадливый.

- Как это? – растерянно повторил вновь Гаврила Охримович. – Да у меня ж Гришка старший, он сам  еще куга зеленая.

- А вот я его внук! – осмелев, выпалил Колька, не желая называть имя своего деда, потому что Гришка уже подбирался к ним по-над стогом подслушивать. – Но это не имеет значения. Ваш правнук и все! Об остальном долго рассказывать.

Говорил он напористо и так решительно, что Сашка вновь уловил в нем что-то от Гаврилы Охримовича.

- Дело не в этом. Мы не те люди, за которых вы нас принимаете. Мы не беспризорники, понимаете? У нас есть дом, родители. Только мы… Мы из другого времени. Вы только не смейтесь!.. Я вас очень прошу! Вы вот с Василием Павловичем говорили о том, как люди будут жить. Так вот мы уже в том времени и живем. Мы прилетели оттуда, - Колька показал рукой куда-то за плечо, где должно было вот-вот опуститься из-за туч солнце. – У нас корабль такой, на котором мы к вам прилетели. Машина у нас такая, понимаете, ма-ши-на!

 - Так, так, так, - проговорил Гаврила Охримович, слушая и одновременно припоминая вчерашний разговор с мальчишками при Василии Павловиче. – Тото мы с Василем… Чудные слова… И вообще… вы даже знаете, шо будет.

Момент настолько был серьезный, что Колька уже не мог говорить вот так, привалившись к стогу. Он вскочил. Вслед за ним – и Сашка.

- Одним словом, мы прилетели! Из будущего! – сообщили они залпом председателю.

- Та вы шо?! – медленно приподнимаясь к ним навстречу, с удивлением выдохнул Гаврила Охримович. – И вправду вы… оттуда? Да?!

- Ага! Да! Мы оттуда! Из будущего! – перебивая друг друга, застрочили Колька и Сашка. – Мы эту машину сами сделали!.. Не совсем сами, конечно… Но сделали! И прилетели! Вы вот механиком работаете, верите, что такую машину можно сделать?

Гаврила Охримович подумал и твердо ответил:

- А как же, факт! Я всю жизнь с машинами.

Оглядел зачем-то свои широкие, как лопаты, ладони с желтыми подушечками мозолей и въевшейся в трещины черным не отмываемым машинным маслом.

- Всю жизнь с локомобилями, шо веялки и молотилки крутят паром, с сепараторами, граммофонами… Машину, если ты мастеровой, хорошо соображаешь и золотые руки имеешь, можно какую угодно сотворить. И шо угодно она для человека будет делать.

- Значит, вы верите нам! – обрадовались мальчишки, приплясывая. – Верите?!

Умолкли разом, замерли. То ли оттого, что солнце показалось из под черной наволочи туч    и охватило их ласковым теплом и светом среди пахучих трав, то ли уж такой исторический момент наступил, только захотелось им вдруг быть серьезными, почувствовали они себя будто и выше ростом, и шире в плечах.

Забывшись, Гаврила Охримович попытался сдвинуть со лба повязку, но поморщился от боли, отдернул руку. Вид у него был ошеломленный, глаза уже не смеялись. Он смотрел на мальчишек так, словно они были вровень с ним.

- Так вот! – воскликнул Колька. – Мы из будущего. Мы прилетели за вами, Гаврила Охримович. Вы ведь хотели посмотреть, как все будет, побывать в тех местах, где вы когда-то жили в мазанке. Теперь там целый город вырос, понимаете?

- Там теперь такой город!

– Вы и не узнаете!

- Полетели с нами! – закончил за друга Колька. -Собирайтесь, Гаврила Охримович!

- Погодьте, погодьте, хлопчики, - остановил их председатель, что-то быстро обдумывая. – Вы кажете, шо улететь можно, спастись.. А шо если… Шо если мне с вами людей с детьми переправить, а? Ведь осень же!.. Позамерзают бабы с детьми в чибиях…

Колька и Сашка смотрели на Гаврилу Охримовича и не могли понять – о чем это он?

- Добре! – произнес председатель обрадовано. – Так мы и зробим!.. Пока беляки ушьются с Кубани та Дона, мо люди у вас перебудут. Переправляйте!.. Вначале баб с детьми. Потом раненых… А тут мы белякам хвоста накрутим.

- Да как же… - проговорил Колька растерянно.

- У нас всего одно место, - сказал Сашка. – Только одного человека можем взять.

- Только одного?! – воскликнул председатель и замолчал. На него будто дунуло холодным ветром, - глаза погасли, лицо потемнело.

- Мы же за вами прилетели, - затеребили его мальчишки за рукава гимнастерки. - Гаврила Охримович, за вами только!..

- Э-э, нет, хлопчики, - произнес председатель разочарованно. – Обо мне и не кажить, у меня ж люди. Как бы это я… И вообще!.. Посмотреть, конечно, хотелось бы…

- Ну так и давайте!

- Посмотрите и назад вернетесь. Мы вас туда и обратно привезем.

Гаврила Охримович взглянул на них серьезно и отрубил:

- Нет, хлопцы, нет!.. Некогда мне разъезжать на вашей машине. Тут каждый час дорог! Много дел в хуторе. Сейчас вот людей надо спасать, а потом хаты отстраивать, сожгли ж всё. А победим – нужно новую жизнь строить. Не могу, хлопцы! Хотелось бы хоть краем глаза глянуть, но не могу. И не уговаривайте.

Мальчишки заскучали, оставили в покое рукава его гимнастерки. Почувствовали: это всё, раз Гаврила Охримович решил, - его не переубедишь.

«А если… бабушку Дуню взять?» - подумал Колька. Ведь она жила тяжело, так, что, вероятно, за всю жизнь не смогла бы припомнить дня, когда она не работала с утра до вечера, и не думала, чем накормить сыновей. Наверно, ей хорошо бы очутиться в светлой и просторной квартире на девятом этаже, полежать на мягком диване, искупаться в белой ванне, посидеть за праздничным столом.

- Может, бабушка Дуня полетит? Если вам нельзя.

- Та вы шо! – вырвалось у Гаврилы Охримовича. Он рассмеялся. – Шоб она полетела? От нас, от Гришки, от ребятишек? Самой, значит, жизнью наслаждаться, а внуки здесь пусть бедствуют? Ни за шо она не согласится. Даже и балакать вам с ней не стоит.

- Тогда, может, Гришку взять? – предложил Сашка. – Он бы в школу с нами ходил, ему же учиться хочется.

- Гришку?

Гаврила Охримович задумался.

- Вам же трудно с ним, и заниматься некогда, - поддержал друга Колька. – Азбуку и ту не можете с ним всю выучить.

- Так-то оно так, - согласился председатель. – Да и когда учить, когда как не одно, так другое, с людьми колотишься. Совсем хлопец от рук отбивается. Неслухом растет, как уркаган какой по бахчам и садам шастает…

- Вот и отправьте его с нами. Пусть хоть он выучится. – Гаврила Охримович посмотрел на мальчишек просветленными от задумчивости глазами, спросил:

- Хоть он?.. – и закончил: - Нет, хлопцы, нельзя, мабуть, и ему с вами лететь. Разве ж он будет спокойным, когда знать будет, шо мы тут, в плавнях… Он же себя… кормильцем семьи считает, о семье думает, пропитание добывает… Тяжело ему у вас будет. Счастья, мабуть, не бывает человеку, если знаешь, шо другие бедствуют. Во как оно в жизни устроено! Или – всем, или – никому. Серёдки нет.

Мальчишки совсем загрустили. Председатель взглянул на них, улыбнулся, потрепал по вихрам, заговорил подбадривающее:

- Та вы шо, та вы шо? Хлопчики!.. Вы это бросьте, носы вешать!.. Жизнь она везде интересная.

И председатель широко развел руками, как бы охватывая ими и цветущую пахучую луговину, и камыш, стоящий вокруг непроходимой чащей, и солнце, светящее ему в глаза.

- Главное ведь – для чего живешь!.. Вы вот, к примеру, чем занимаетесь?

- Книжки читаем, на каникулах корабль строили. В кино ходим, осенью в школу учиться пойдем… - нехотя ответили мальчишки.

- Учитесь, выходит?

- Ага, - ответили одновременно Колька и Сашка. – Сейчас нет, каникулы у нас. С первого сентября начнем в школе учиться.

- Вот и добре! – воскликнул Гаврила  Охримович. – правильно!.. Мы за то и боремся, шоб вы учились и росли людьми грамотными. Хорошо только учитесь, ведь вам же наше дело потом продолжать. Мы робим свое дело, а вы – свое. Добре, гарно только робить его, потому как за него люди гибнуть, кровь льется.

Солнце повисло жарким блином над горизонтом. Лучи его скользили над плавнями, красным цветом окрасили пушистые султаны камышей – будто факелы вспыхнули! И тянулась от их зарослей зубчатая тень, подбиралась к ногам мальчишек.

- Ну, хлопчики, спасибо вам, шо нам подсобили, я уж думал всё, побьют нас всех на стоге. А потом ото в хуторе зазвонили, и ушились казаки, отцепились от нас. Здорово вы нас выручили, большое вам за это спасибо! – проговорил с чувством Гаврила Охримович. - Однако… пора и расставаться нам. Мне надо идти к людям, на ночь женщин с детьми устраивать. Побалакать с вами еще хотелось, порасспросить, шо у вас и как, но… - и оборвал сам себя, улыбнулся ласково: - Да и вам ведь домой пора, так ведь? А то заробите вы от своих батьков и матерей на орехи.

Об этом Сашке и Кольке и говорить не хотелось. Поникли у них головы.

- Вот видите: каждому свое, у всех  дела, - Гаврила Охримович вновь потрепал их по вихрам обеими руками, засмеялся. – Летите домой, соколы!

Мальчишки улыбнулись ему в ответ: им стало и грустно и светло.

Гаврила Охримович крепко пожал им руки, оглянувшись на стог, громко позвал:

- Гри-ша!.. Где ты там?

Сухая трава позади председателя ворохнулась, разъехалась и из нее вырос осыпанный с головы до ног остьями пырея Гришка.

Вот это фокус!.. Думали, Гришка на той стороне, а он уже здесь, зарылся, как крот, в сено и прополз по-над стогом. Нигде от него не скроешься!..

 Истосковавшись в одиночестве, Гришка обрадовано кинулся к Кольке и Сашке, но его остановил отец:

- Гайда, сынок, со мной. Хлопцы своим путем пойдут.

Гришка в растерянности остановился. Черноглазый, загорелый, как негритёнок, с ковыльными от солнца вихрами, из которых во все стороны торчало сено, он никак не мог понять, что это от него скрывают. И что-то уже делалось в его лице. Бледнели и подергивались губы: Гришка еще не знал, обидеться ему на друзей или подступить к ним с кулаками. 

- Гайда, Гриш, гайда, - окликнул его Гаврила Охримович, продвигаясь по лугу с высокой травой к камышам. – Не приставай к хлопцам.

Гришка побежал за отцом по пробитой им в траве тропке, догнал, недоумевая, оглянулся на мальчишек, но Гаврила Охримович опустил ему на плечо руку, что-то сказал, и он уже не оборачивался. Так они вместе и уходили всё дальше и дальше – большой человек и маленький, поседевший в заботах председатель и мальчишка, отец и сын… Подойдя к стене камыша, они одновременно оглянулись, прощаясь, помахали руками и вошли в плавни.

Пусто и скучно стало на лугу. Лишь край солнца еще выглядывал, над тем местом, где только что камыш сомкнулся за Гаврилой Охримовичем и Гришкой… И ничто не напоминало уже о том, что минуту тому назад здесь, среди пахучей мяты, горицвета и донника, встретились люди из двух времен… Ничто, кроме едва заметной велюжины по примятым и мокрым травам. Протянулась она от стога через луг к плавням. Но и эта тропка утром исчезнет: расправятся под солнцем травы.

Колька и Сашка стояли в густеющих над луговиной сумерках. Камыши уже темнели непроходимой чащей. Над травами голубым дымком стлался туман, медленно стекая в ложбинку заросшего ерика, плыл, огибая скирду, как скалистый остров, к разрыву в камышах, к реке. Небо над головой было еще светло. Край туч, уходящих в степь, горел красной полосой, но над плавнями с каждой секундой будто растворялась синька, и уже призывно сияла над горизонтом, как электросварка, яркая Венера – вечерняя звезда.

«Вот и всё, - думали мальчишки. – Конец киносеансу».

Ни погони, ни бешеной скачки с Гаврилой Охримовичем на взмыленных конях… Ни летящей навстречу бескрайней степи…

И, однако, чем-то огромным, как небо, которое невозможно разом охватить взглядом, каким-то новым и пока неосознанным смыслом наполнились они за два дня и ночь, проведенные в хуторе. Ощущали себя мальчишки так, словно увеличились у них грудь и плечи, больше теперь вдыхалось воздуха, полнее чувствовался простирающийся вокруг мир.

Их одолевала усталость. Минута примирения с не совсем удавшейся мечтой для них прошла, не было ни огорчения, ни разочарования, тревожил лишь обратный путь, - выдержит ли еще один бросок во времени «Бомбар-1»? Удастся ли им благополучно вернуться в свое время сквозь гражданскую и Великую Отечественную войны?

Растворенный в будущем их родной город манил обжитым и привычным уютом улиц, домов и парков, шумом машин на автострадах, звал своих сыновей.

Прощаясь, мальчишки оглядывали плавни. Солнце уже погасало в пожарище заката, остывая, затоплялись плавни синью, надвигалась ночь.

Колька и Сашка нехотя стронулись с места, ускорив шаг, они вошли в заросший травой ерик с молочной от тумана рекой, направились к белеющей вдали громаде кручи. Там, за речкой, за лысым курганом и руинами помещичьей усадьбы их ждал корабль.

 

 

Часть вторая

Долгий путь домой

 

 

Катастрофа

Чтобы не допустить ошибок при возвращении домой, корабль решили поднять, как кабину лифта, в небо, затем плавно начать продвижение во времени и, когда  стрелка хронометра достигнет заветной черты своего времени, перейти в свободный полет над степью и плавнями к Дону, где на высоком берегу белой многоэтажной громадой возвышался родной город. Он манил и звал мальчишек, притягивал, словно мощный магнит.

С легким гулом «Бомбар-1»  взмыл к звездам. От их мерцания в кабине корабля посветлело – видны были уже все приборы, около которых горели красные и зеленые кнопки.

- Отсечься от времени! Вакуум! – приказал командир корабля.

-Есть отсечься от времени! Есть вакуум! – повторил второй пилот, щелкая тумблерами и рычажками.

- Реостат!

Электромотор и агрегаты корабля взревели басовитым авиационным гулом. «Бомбар-1» задрожал мелкой дрожью – он уже изготовился для полета во времени.

Когда стрелка мощности замерла у красной цифры, командир взялся за ручку хронометра.

- Ну, ни пуха, ни пера! Поехали!.. – произнес, словно помолился, Колька и едва заметно начал двигать стрелку хронометра к своему времени.

Тьма за смотровым стеклом-экраном тотчас побледнела, звезды исчезли, и с головокружительной высоты увиделась вся предутренняя земля. Корабль ночью мальчишки подняли так высоко, что река под увалистой кручей превратилась в узенькую ленточку, а хутор с головастой церковью на площади – в россыпь кирпичиков…

Кольку и Сашку охватил страх!..

Такой страх, что командир корабля и второй пилот мертвой хваткой вцепились в штурвалы и не могли ни пошевелиться в креслах, ни произнести хоть одно слово.

- Вот это да!.. – едва слышно выдохнул, наконец, Колька. Сказал это он так, будто боялся, что от звука его голоса корабль может сорваться с высоты.

Стрелку хронометра он уже не двигал, и потому солнце, высунувшись из-за горизонта красным ломтем, словно там за что-то зацепилось и не двигалось.

Сашка, не решаясь смотреть вниз, сидел с крепко зажмуренными глазами. Синяк под глазом на его смертельно-бледном лице казался черным.

- Коль, давай снизимся, а? – жалобно дрожащим голосом попросил второй пилот, поворачиваясь к командиру.

Колька молча кивнул, снял тормоз со штурвала и медленно стал отжимать его от себя.

«Бомбар-1» плавно, как с горки, пошел вниз, - курган желтой глинистой лысиной, постройки помещичьей усадьбы и речка под кручей начали будто бы расти и надвигаться на корабль.   

- Всё, можешь открывать глаза, - насмешливо сказал командир второму пилоту, когда «Бомбар-1» замер над руинами усадьбы.

Сашка, взглянув вниз, покраснел, оглянулся на Кольку, проговорил, запинаясь:

- Я, Коль, большой высоты… боюсь. У меня от нее голова кружится.

- Это страх высоты называется, от него избавляться надо. Какой же из тебя второй пилот, если ты высоты боишься?

- А сам ты что, не испугался?! Не испугался, скажешь?! – задиристо вскинулся Сашка. – Еще как испугался! Я слышал, как ты даже дышать перестал. Не очень-то задавайся. Давай немного освоимся, а потом повыше поднимемся.

- А пока будем к своему времени двигаться, соглашаясь, решил Колька. – Держи штурвал на заданной высоте, а я с хронометром начну работать.

Солнце выскочило из-за горизонта и стремительно полетело по небу. Командир совсем осмелел и крутанул ручку на полный оборот. Стрелка хронометра проскочила почти десятилетие – за стеклами кабины уже и солнце невозможно было различать, там долями секунд мелькали дни и ночи, за минуты - весны и зимы, целые года.

- Ты потише-потише! – закричал Сашка. – А то опять носом в землю врежемся, как при посадке в восемнадцатый год. Меня в горячности упрекаешь, а сам  себя в руках держать не можешь.

Без солнца по небу замедлился. Мальчишки теперь могли видеть землю устойчивой, как из кабины зависшего на высоте вертолета.

Весной степь зеленела узкими полосками посевов, летом покрывалась желтизной, осенью казалась серой и скучной от дождей, зимой – белой от снега, будто застланная праздничной скатертью.

Полоски земли постепенно срастались в просторные поля, в которых, словно в море, привольно перекатывались волны золотой пшеницы. В полях уже работали тракторы, вечерами по проселочным дорогам к хутору, возвращаясь с работы, шли с песнями женщины. Как они поют, слышно было и в кабине корабля.

Позади остались - гражданская война, нищета и разруха. По вечерам песни над степью были так упоительно хороши, что экипаж «Бомбара-1», слушая их, едва двигались во времени.

Руины бывшей помещичьей усадьбы отстроили, на ее территории выросла школа, коврами расстилались пестрые цветники. Влево от кургана, по-над кручей, разросся обширный фруктовый сад. А за усадьбой, состоящей теперь из четырех зданий, распланировали спортивные площадки для футбола и волейбола…

Из рассказов деда Гриши Колька знал, что рядом с хутором, в бывшей усадьбе, организовали детскую коммуну – детдом.

Внизу, под кораблем, простиралась мирная земля, где трудились взрослые и ребята-коммунары на своих полях, в саду, на стадионе гоняли футбольный мяч, бултыхались в речке…

Но вот в один из солнечных дней что-то страшное произошло в мире - жизнь на земле резко изменилась. По дорогам  потянулись колонны красноармейцев… Навстречу им нескончаемым потоком потекли автомашины, пароконные повозки, ручные тележки, толпы беженцев. Ушли вместе с беженцами и ребята детской коммуны…

 Небо наполнилось гулом, самолетами с черными крестами на крыльях. На дорогах и в хуторе, по всей степи, то и дело взметались раскидистыми кустами огненно-черные взрывы, плотный дым стлался над полями: горела пшеница, хаты, элеватор, автомашины, танки…

Началась Великая Отечественная война!

В небо люди теперь смотрели с опаской. Если раньше на блещущий искоркой в лучах солнца и потому почти незаметный «Бомбар-1» они не обращали внимания, то теперь пугались даже его тени на земле.

Так произошло и в один из дней, когда из обезлюдевшей степи к коммуне вдруг пришла колонна ребятишек во главе с женщиной и лысым стариком. Заметив блеск в небе, они рассыпались по кюветам и под стенами построек. И -  вовремя!.. Потому что именно в этот момент на них начали пикировать фашистские самолёты.

На детей они напали внезапно, подло, как стая стервятников, прикрываясь солнцем.

Увидев, как землю хлещут пулеметные очереди и под их градом подпрыгивают и корчатся ребята, Колька и Сашка одновременно тотчас потянули на себя рычаги. «Бомбар-1» взмыл ястребом в высоту и бросился в гущу самолетов. Командир корабля и второй пилот не знали зачем они это сделали: никаким оружием  их «Бомбар-1» не оснащен, но, повинуясь инстинкту, экипаж влетел в стаю истребителей, чтобы любым способом прекратить расстрел  ребят.

- На таран! Идем на таран! – скомандовал командир. – Смерть гадам!

И Сашка, поняв его маневр, штурвалом помогал ему нацеливаться крылом корабля на ближайший истребитель. В стае стервятников «Бомбар-1» тотчас заметили, эфир наполнился переполошными криками.

- Ахтунг! Ахтунг! – истошно вопил какой-то фашистский ас. – Ин гиммель… Вельзевул! Вельзевул!!!!

Всё это слышали через радионаушники командир и пилот «Бомбара-1», помня уроки немецкого языка, они понимали чужую речь.

- Внимание! Внимание! – кричал фриц, насмерть перепуганный фантастическим видом корабля. – В небе дьявол! Дьявол!!!! Незнакомый летающий объект!..

- Аг-га! – злорадно закричал ему Колька в ответ. – Нас за летающую тарелку, за инопланетян принимаете?! Это вы… инопланетяне! Это вы дьяволы, а мы… человеки! Мы вам сейчас устроим катавасию, фашисты проклятые!

- Ахтунг! Ахтунг!! – разрывался в истерике фриц. – Вельзевул!!

Кричал именно тот пилот, на самолет которого шли тараном мальчишки. За плексигласовым стеклом они видели его лицо, - бледное, перекошенное от ужаса. Весь строй пикирующих самолетов рассыпался. Как стая испуганного воронья при виде грозного орла!  И только пилот, что кричал в эфир, словно загипнотизированный, оцепенев, во все глаза смотрел на блещущий корабль и не отворачивал в сторону.

- По винту! Бьем по винту! – скомандовал Сашка, и вместе с Колькой, отворачивая штурвал вправо, по касательной вел крыло «Бомбара-1» к вращающему кругу пропеллера.

Удар был чудовищный!..

Крыло тотчас оторвало, корабль швырнуло в небо, завращало волчком. Привязные ремни лопнули, командира и второго пилота вырвало из кресел. Мальчишки, пытаясь хоть как-то удержаться в кабине, цеплялись за все тумблеры, ручки, рычаги и штурвалы, за всё, что подворачивалось под руки.

«Бомбар-1» будто обезумел, он то подчинялся беспорядочным командам экипажа, то по собственной дикой прихоти, вращаясь, как барокамера космонавтов, рыскал из стороны в сторону, взлетал вверх, падал…

Фашистский истребитель, не сумев выйти из пике, с воем пронесся мимо и врезался носом за кручей и речкой, - плавни!..

Получил своё,  гад, отлетался.

Взрыв его экипаж «Бомбара-1» не слышал: корабль был уже в другом времени.

Всё в мгновенной воздушной схватке произошло не так, как нужно. Вес, масса, скорость и мощности истребителя и «Бомбара-1» оказались в таком соотношении, как летящий электровоз и бросившийся ему наперерез велосипед. Но даже при таком соотношении сил, на таран как бы шел не «Бомбар-1», а он сам подставлялся под таранный удар: бить немца нужно бы по крылу и именно винтом, если бы такой имелся у корабля.

И всё-таки произошло чудо!.. Безумство отваги и ненависть к врагу победили! Велосипед сбил электровоз.

Сбил «Бомбар-1» истребителя потому, что схватка произошла в воздухе, не на земле и устойчивых рельсах. Самолет в буквальном смысле перемолол в одно мгновенье крыло корабля, но арматура крыла, будто проволока, намоталась на винт, заклинила его намертво и заставила истребителя клюнуть носом в землю.

Неудержимо юзом волокло к земле и корабль вместе с отважным экипажем. В смотровых окнах земля мелькала перед мальчишками уже не летней и зеленой, какой она была во время скоротечного боя, а зимней, покрытой снегом… Белесое небо и заснеженная земля сливались при вращении, экипажу чудилось, что они попали в какое-то непонятное пространство, в пустоту космоса…

Они и плавали в кабине, как при невесомости в космосе!.. За экраном-окном что-то мелькнуло темное, «Бомбар-1» со всего маху ударился о землю, дверцы кабины распахнулись, и члены экипажа тотчас вывалились на землю.

Приземлились командир и пилот у котельной, стоящей на отшибе от всей коммуны, на сыпучие заснеженные бугры шлака…

 

Моряки-севастопольцы

В первое же мгновенье, когда мальчишки очутились на земле, их охватил обжигающий холод. Одетые по-летнему, в джинсовые штаны, в спортивные майки и кеды, они, пытаясь хоть как-то уберечься от мороза, сжались, сгорбились, ошалело оглянулись вокруг. Пикирующие истребители, неравная схватка помнились как страшный сон…

За обрывом, над которым ссыпался шлак, простирались плавни с бледно-желтыми зарослями камыша, где извилистыми дорогами и зеркалами белели скованные льдом и припорошенные снегом знакомая речка и лиманы-озера.

Колючая поземка стелилась по территории детской коммуны, у ее корпусов не видно было ни одного человека.

Дали за кручей стыли в морозной сизой дымке – мертвая, холодная, безлюдная пустыня простиралась вокруг мальчишек!

Корабль с обломанным крылом угнездился между горами шлака. Он теперь был без одного крыла. Вид изувеченного корабля, мороз, поземка, безлюдье, полная безнадежность и неизвестность тяжким несчастьем навалились на командира и второго пилота. Катастрофа!..

- Эй!.. Эй, пацаны! – услышали вдруг Колька и Сашка приглушенные голоса откуда-то из-под земли.

Из входа в подвал котельной на экипаж смотрели какие-то мальчишки в одинаковых темных капюшонах, похожих на байковые одеяла. Целиком их не было видно, над бордюром торчали только головы в капюшонах.

- Идите сюда! Быстро! – звали они тихо, будто боясь, что их смогут услышать на территории коммуны.

Наши путешественники бросились к ребятам, вместе с ними по ступеням скатились в котельную, где их тотчас же охватило теплом.

Не придя в себя после катастрофы и не попадая зуб на зуб от холода, Колька и Сашка испуганно оглядывали просторный подвал. Здесь возвышался длинный и круглый котел-цистерна с паутиной больших и малых труб. По закопченным стенам гуляли огненные отсветы: дверца котла была открыта, и около нее стоял, опираясь на кочергу-шуровку, худой и лысый старик. Лысина у него блестела в огненных отсветах как отполированная.

  В углу котельной на невысоких козликах были устроены просторные дощатые нары. На них плотной кучей сидели ребятишки и что-то писали у себя на коленях. В подвале располагалась вроде бы школа, потому что вдоль нар ходила женщина и, не обращая внимания на ввалившихся со двора ребят вместе с Колькой и Сашкой, нараспев диктовала:

- Ма-ша  е-ла  ка-шу… е-ла  ка-шу… ка-шу, написали?

Женщину и старика-кочегара мальчишки тотчас узнали, - это же они привели из степи колонну ребят в детскую коммуну. Это же на них пикировали фашистские истребители!..

Командира и пилота «Бомбар-1» обступили со всех сторон те, кто их привел в подвал. В тепле они освободились от капюшонов и оказались все наголо остриженными и оттого похожими друг на друга. Одеты они были одинаково, - в толстые, будто сшитые из байковых одеял,  куртки и  штаны. На путешественников остриженные смотрели как на чудо, которое вдруг откуда-то перед ними возникло, и они никак не могли прийти в себя.

- Откуда вы… пацаны… взялись?! – спросил их удивленно приземистый крепыш. - Откуда, а?

Наши путешественники уже немного согрелись и могли говорить. Спрашивали их шепотом и в подвале, очевидно, для того, чтобы не мешать малышам заниматься.

- Ведь ни взрыва, ведь ничего не было и вдруг – шарах с неба!.. Какие-то железяки, а потом… вы появились. Вы что… на парашютах… с самолета… спустились?!

- Д-да, - запинаясь и не зная, что ответить, произнес Колька.

- А самолет ваш что, взорвался?

- Это не мы, а немецкий истребитель взорвался, - ответил крепышу Сашка. – Так вель, Коль?

Командир экипажа кивнул, подтверждая слова второго пилота, добавил:

- Мы его тараном сбили.

- Та-раном?! – воскликнули хором стриженные. – Во дают пацаны!

- Они на вас, когда вы пришли в коммуну, начали пикировать, вот мы и пошли тараном. Один все-таки отлетался, мы его в землю вогнали, - рассказал Колька. – Истребитель в плавни упал.

Стриженые притихли, таращились только на Кольку и Сашку и не знали, что спрашивать.

- И-ой, и-ой! – с икотой засмеялся тоненько худенький замурзанный мальчик, у которого в отвороте куртки виднелась полосатая матросская тельняшка. – И-они  ис-стребитель  ис-били!..

Мальчик, оказывается, не икал, а очень сильно заикался. Причем все слова начинались у него с «и» - с пропевом этого звука, потом он тужился, прицокивал языком и уж потом залпом выстреливал  слова.

-Ив-видали, а? Из-заговариваются! Ит-тоже.. ик-кантуженные.

- Ижжажарик, брательник, помолчи, пожалуйста, - остановил его черноглазый крепыш. Он у ребят, наверное, был ватажником, главным среди них. – А то ты, Жорик, как разговоришься, так мы не успеем и слова сказать.

Стриженые засмеялись, расстегнули куртки. И у них в отворотах белели полосатые тельняшки!.. Тельняшки были на старике-кочегаре, и на учительнице, что диктовала ребятам про кашу и Машу!..

- Дай нам, Ижжажарик, разобраться, а то я ничего не могу понять.

Обрели язык теперь уже все стриженые мальчишки, загалдели со всех сторон на Кольку и Сашку:

- Фашистский истребитель в прошлом году сбили. Летом!

- Наш ястребок сбил! Помните, как он в небе сверкал?

- А то!.. Сверкал, как молния!

- Вот этим ястребком мы как раз и были, попытался объяснить Сашка. – Мы все самолеты разогнали, а один тараном сбили.

- Ив-видали?! – вновь засмеялся заика Ижжажарик. - Ив-во  иб-брехуны!

- Сбили летом, а сами только сейчас свалились, - не обращая на него внимания, продолжал Сашка. – У нас такой корабль, мы на нем домой летели.

Такое объяснение и вовсе озадачило слушателей. Стриженые вновь замолчали, разглядывая поочередно и с опаской путешественников.

- Елена Ивановна, а из чего каша была сварена? – спросили в глубине котельной. – Та каша, которую Маша ела.

- Не знаю, вы об этом не думайте, пишите слова и всё, - ответила малышам на полатях женщина. Повернулась к дверям, строго добавила: - Ребята, вы нам мешаете заниматься!..

- Елена Ивановна! Елена Ивановна! – обрадовано во весь голос закричали стриженые. – Идите к нам, тут вот новенькие появились.

Женщина подошла к ребятам. Поверх тельняшки у нее была надета меховая душегрейка без рукавов, на плечах лежал шерстяной платок. Седые волосы она гладко зачесывала на висках, собирала на затылке в гулю-узел. Лицо у нее было таким худым и изможденным, что голубые и печальные глаза казались огромными.

- Здравствуйте, мальчики, - поздоровалась Елена Ивановна с Колькой и Сашкой. – Вы что… действительно новенькие? В детдом наш… из хутора пришли?

 - Нет, они не из хутора! Они с неба свалились, - загалдели стриженые. – Говорят, что это они немецкий истребитель сбили, который, помните, в плавнях упал. Тараном сбили! А сами только сейчас… с неба свалились.

- Погодите, погодите, - остановила их Елена Ивановна. – Давайте не будем говорить все одновременно. Лучше будет, если они сами все вновь объяснят. Я вас слушаю, мальчики, - обратилась она к Кольке и Сашке, глядя своими глазищами с такой печалью и лаской, что у мальчишек защемило сердце.

- А что объяснять? – исподлобья буркнул учительнице Колька. – Всё равно вы нам не поверите.

- Почему вы так думаете? – удивилась Елена Ивановна так искренне, что мальчишкам стало стыдно. – Почему это мы вам не поверим? Так ведь, Гро… ох, простите ради Бога, Гри-горий Афанасьевич! – обратилась она за поддержкой к старику-кочегару. – Еще раз простите, привыкла вас вслед за ребятами так называть.

- Да я уж к этому, Елена Ивановна, и сам привык, - ответил ей Гро Афанасьевич. Голос у него был раскатистый, воистину громовой, басовитый.

И старик уже подошел к ребятам, подбодрил путешественников:

- Рассказывайте всё по порядку.

Мальчишки молчали. Они не знали, с чего начинать.

- Почему вы уверены, что мы вам не поверим? – спросила их вновь Елена Ивановна.

Колька, помедлив, устало ответил:

- Да потому… что вам трудно поверить в корабль, на котором мы путешествовали во времени. К вам мы попали из гражданской войны. Мы летали в август восемнадцатого, чтобы спасти там своего родственника…

Старик и женщина переглянулись.

- Ну вот видите, - заметил их взгляды Колька, - вы уже нам не верите!.. Зачем же нам обо всем рассказывать?!

- Контузия. Последствия контузии, - произнес в пространство старик.

Сказал он это так, словно думал вслух. Женщина горестно закивала вслед его словам. Седая ее голова как бы действовала сама по себе, - Елена Ивановна о чем-то думала, а голова её на тонкой шее, как бы сама по себе кивала в нервном тике.

Позднее от ребят мальчишки узнали, что контуженные – это такие люди, кого в бомбежку всем телом ударило и засыпало землей. Человек после этого казался вроде бы таким, как все, но он уже не был самим собой, - терял память, заговаривался, не соображал, что делает.

Гро Афанасьевич ободряюще улыбнулся мальчишкам, опустил руку на голову стоящему рядом с ним замурзанному заике Ижжажарику, продолжая вслух  думать, произнес:

- Ничего, это пройдет.

Оглядел всех стриженых ребят, толпившихся вокруг новеньких, добавил как бы не только Кольке и Сашке, но и Елене Ивановне:

- Наш Ижжажарик после бомбежки в море тоже нес такое, что мы его понять не могли. А сейчас ничего, отошел. Заикается вот только с осени от испуга. Но и это пройдет. Будет говорить нараспев и от заикания излечится.

- Иэ-это из-за Ид-дрянке, - и вправду нараспев заговорил Ижжажарик. – Ип-повара!.. Из-заразы!..

Колька и Сашка думали, что ребята засмеются, уж очень необычно и смешно разговаривал мальчик. Но на лицах у стриженых не появилось и намека на улыбку, наоборот, все посерьезнели и задумались. Помрачнел и Гро Афанасьевич.

- Ранке – немецкий повар, - объяснил Кольке и Сашке старик. – Его ребята Дрянке зовут, между прочим, окрестили они его абсолютно точно. Ранке типичное фашистское ничтожество, которое неизвестно почему втемяшило себе в голову, что он обязан нами командовать. На территории коммуны размещается отряд полевой жандармерии, нас в котельной не трогают. А повар Дрянке устраивает нам переклички, пытается воспитывать ребят, чтобы они полюбили Великую Германию и ее фюрера Адольфа Гитлера. У ребят родители погибли, а он им – будто соль на раны…

- Им-меня  ис-соломой  ип-печку!.. – вставил свое заика-мальчик.

Это он рассказывает о том, как Дрянке его заставил осенью топить походную кухню соломой. К Жорику он, вообще, почему-то не равнодушен, всегда донимает. Вот и солому заставил носить. А какой он у нас силач, вы сами видите. Ижжажарик принесет охапку соломы, сунет ее в топку, а она пыхнет огнем, и нет ничего, опять нужно бежать. А Дрянке орет, погоняет: «Шнель, шнель, майн либер пферд!» Быстро, быстро, моя любимая лошадь! Жорик выбился из сил, так его Дрянке начал избивать. С тех пор он у нас и заикается. Из всех ребят, ему больше всех в войну досталось.

Ижжажарик, когда о нем рассказывали, прямо-таки цвел от удовольствия, он, очевидно, был самолюбивым мальчиком. Когда Гро Афанасьевич закончил, он протянул Кольке и Сашке руку, пропел-выговорил:

- Ид-давайте  из-знакомиться… Ижжажарик!.. Иб-бесфамильный!..

- Так он теперь свое имя  Жорик выговаривает, - пояснила Елена Ивановна. – Бесфамильным его записали, потому что он свою фамилию не может вспомнить. Очевидно, он рос без родителей.

- Ин-нет!  Ин-нет!.. – в истерике закричал мальчик, хватая за руку мальчишку-крепыша и Гро Афанасьевича. – Ив-вот  им-мой ио-отец!.. Иб-брат!.. Ил-леша  Иб-бесфамильный!..

 - Ах да, да!.. Извини, Ижжажарик! Я совсем забыла, Леша у нас тоже Бесфамильный, значит, твой брат, - быстро произнесла Елена Ивановна. – Ну а уж Гро Афанасьевич - нам всем отец родной!

Вокруг невесело улыбнулись. Видно было, что Ижжажарика все в детдоме любят и жалеют. И хотя все улыбнулись, Колька и Сашка видели, что детдомовцам не до веселья: уж очень у них изголодавшиеся глаза и лица. Они – их сверстники - были похожи на старичков, много переживших и все понимающих старичков.

- Вот мы с вами и познакомились, - сказала путешественникам Елена Ивановна. - Откуда бы вы, мальчики, не появились, - с неба или из хутора, нас это не интересует. Мы видим, что вам  некуда деваться… Мы вас в свой детдом принимаем, так ведь, ребята?

Детдомовцы, соглашаясь с воспитательницей, вновь загалдели. Колька и Сашка почувствовали себя среди них свободнее.

- А почему вы все в тельняшках? – спросил Сашка.

- Это нас моряки одели, когда мы на барже переправлялись по морю, - ответила Елена Ивановна, улыбнулась горестно, добавила: - Замерзали же мы ночью на барже в море, а на ней запас тельняшек оказался, вот нас в них и одели. А потом уж перед зимой мы сообразили из байковых одеял и одежду себе сшить. – Повернулась к Гро Афанасьевичу, спросила: - Григорий Афанасьевич, у нас есть еще одеяла? Надо бы новеньких экипировать, а то уж больно они по-летнему одеты.

- Есть еще два одеяла, - ответил Гро Афанасьевич. – Сошьем им охабни.

«Охабнями» он, очевидно, называл костюмы детдомовцев. Белые широкие полосы на их куртках с длинными рукавами и штанах, оказывается, были полосами одеял, из которых были сшиты костюмы.

- Ив-вы  иб-будете  им-моряками  -  ис-севастопольцами! – гордо выпячивая грудь в тельняшке, заключил прием наших путешественников в детдом Ижжажарик.

- Да, мы все из осажденного Севастополя, - подтвердила Елена Ивановна. – Нас эвакуировали по морю на барже. Катер затонул во время ночной бомбежки, а нас на барже к берегу волнами прибило. А на Кубани мы попали в окружение, выйти к нашим не смогли, узнали о коммуне, пришли сюда. Из спальных корпусов и столовой нас выгнали немцы, вот мы и ютимся теперь здесь, в котельной.

 

Выжить и не сломаться!

В изготовлении костюмов для новеньких участвовали все мальчишки и девчонки. С путешественников Гро Афанасьевич снял мерки, разрезал одеяла на необходимые куски…

Шились «охабни» очень просто сворачивалось нечто вроде юбки, разрезалось надвое – и готовы «шкеры», штаны по-детдомовски. В следующем мешке вырезались отверстия для головы, - вот тебе и «румба», то есть куртка. Весь костюм, куртки и брюки, детдомовцы называли по-моряцки. Охабнями их звал только Гро Афанасьевич.

-Ир-роба  ик-класс! – радовался за новеньких неугомонный говорун Ижжажарик. – Ис-спать  иу-удобно,  иб-бегать.

- Тебе конечно, - посмеивалась над ним Елена Ивановна. – Ты под одеялом юлой вертелся, по десять раз за ночь тебя укрывать приходилось.

Когда мальчишки облачились в детдомовскую робу, Гро Афанасьевич, одернув на них просторные куртки, грустно признался:

- Стыдно мне за свою работу. Я бы, вообще-то, мог сшить по фигуре, но ребята считают, что так теплее. Для улицы, когда мы в степь идем на добычу, ребята завязывают штанины веревочками, куртки заправляют в штаны, напихивают для тепла соломы. Подвязался учкуром, капюшон на голову накинул, засунул руки в рукава – ни шапки, ни рукавиц, ни пальто не надо и – айда в поле!.. Незаменимым одеянием по нынешним временам оказался охабень.

- А почему вы так костюмы называете? – спросил Колька. – Я такого слова никогда не слышал.

- И это не удивительно, - согласился Гро Афанасьевич. Объяснил: - Охабень – верхнее древнерусское платье с длинными рукавами и капюшоном. Такое платье на Руси носили в шестнадцатом, семнадцатом веке. Мне его приходилось изготавливать для актеров, участвовавших в опере «Борис Годунов». Я, ребята, в киевском театре костюмером работал… Когда была жива моя семья, до войны. Вообще-то, я мечтал стать оперным солистом, но… вокальных данных не хватило.    

Гро Афанасьевич задумался, потом, освобождаясь от неприятных воспоминаний, будто встряхнулся, с веселым вызовом посмотрел на мальчишек и вдруг запел громовым басом, так, что крохотные оконца котельной задребезжали в рамах:

Жи-ла,  бы-ла блоха!
Ха-ха-ха-ха!..

- Каково, а?

- Здорово! – закричали детдомовцы. – Аж ухи заложило!..

- Короче, Шаляпин из меня не получился, а костюмер – да! И, говорят, неплохой. Так-то в жизни бывает, ребятки… А теперь вот с детдомом меня судьба связала, детей мы с Еленой Ивановной по Севастополю собирали под артобстрелом и бомбежкой. Она учительница, я портной, теперь вроде завхоза, повара. У нее единственный сын погиб в Севастополе, муж где-то на фронте… У меня вся семья, ничего у нас с ней теперь нет, кроме детдома. Вот такая у нас семья… Чем ее прокормить? С ума сойдешь.

Детдомовцы и вправду были похожи на одну огромную семью. Малыши держались вокруг воспитательницы, а ребята постарше – при Гро Афанасьевиче. Малыши, не стыдясь, прямо-таки льнули со всех сторон к Елене Ивановне. Каждый хотел сидеть поближе к ней, чтобы его нет-нет да и коснулась рука учительницы.

- У Елены Ивановны фамилия Солнцева, около нее всегда теплее, - объяснил шепотом Кольке и Сашке крепыш-детдомовец, Леша Бесфамильный.

- Ин-наше  ис-солнышко, - добавил Лешин братишка Ижжажарик.

Гро Афанасьевич, завхоз и повар детдома, в это время готовил ребятам пищу в топке котла. Питались они лишь два раза в день, утром и под вечер, - впроголодь жил детдом в феврале сорок третьего года.

Когда из топки вытащили вместительную кастрюлю, в котельной вкусно запахло вареной пшеницей, - хлебный дух такой пошел по всем углам, что стало невмоготу от голода. Но, как вскоре наши путешественники узнали, из кастрюли пшеницей только пахло: кашу варили из высевок, чешуек зерна, какие остаются в муке после помола.

Мальчишкам стал понятен вопрос малышей, когда они во время занятий спросили у Елены Ивановны Солнцевой, из чего была каша, которую ела Маша.

Обжигаясь, мальчишки ели жидкую коричневую кашицу без ложек, прямо из консервных банок. Ели кашу… и никакой сытости не испытывали. У них было такое ощущение, что они едят… воздух, горячий пахнущий хлебом пар.

Из рассказов ребят они узнали историю детского дома. Все мальчишки и девчонки были коренными жителями Севастополя, кто из Корабельной, кто из Артиллерийской слобод, разделенных морским рейдом – Большой бухтой. Отцы их служили военными моряками во флоте. Когда немцы подошли к городу, моряки и их жены плечом к плечу встали на его защиту. Когда они погибали, их детей, оставшихся без призора в разбомбленных домах, собирали и прятали вместе с ранеными в инкермановских штольнях, вырубленных в белесых скалах, которые окружали город.

Севастополь самоотверженно защищался больше двухсот дней и ночей, когда ребят решили эвакуировать на Большую землю. Ночью их провели сквозь руины города, погрузили в трюмы баржи и вывели ее катером в море. На рассвете катер потопили, баржу бомбили и обстреливали из пулеметов немецкие самолеты, водяные столбы от взрывов поднимало частоколом справа и слева, впереди и сзади, ребят швыряло от борта к борту и все-таки, благодаря какому-то чуду, им удалось на полузатопленной барже добраться до кубанского берега.

На берегу, узнав, что немцы отрезали им путь на юг к нашим войскам, детдомовцы разделились на две группы. Ребята постарше, подростки четырнадцати-пятнадцати лет, вместе с офицером-физруком решили пробираться сквозь горы к нашим в Новороссийск. В случае, если не удастся выйти к Красной Армии, они намеревались создать в горах свой комсомольский партизанский отряд. Остальные ребята вместе с Еленой Ивановной Солнцевой и Гро Афанасьевичем пошли в детскую коммуну.

В коммуне их никто не ждал: прежних ее воспитанников успели перед приходом немцев эвакуировать. Никаких припасов для новых детдомовцев в кладовых не оказалось, севастопольцы вместе с завхозом рассыпались по окрестным полям, заготавливали на зиму початки кукурузы, желтобокие тыквы, копали картошку и сахарную свеклу. Собирали они после того, как поля вычистили жители окрестных хуторов.

Заготовленных продуктов оказалось слишком мало, их хватило только до нового года. Питались теперь ребята тем, что добывал и приспосабливал в пищу Гро Афанасьевич.

Высевки завхоз обнаружил в детдомовских кладовых, но и они подходили к концу. Есть уже было нечего. На всякий случай предприимчивый Гро Афанасьевич готовил для пищи шкуры телят, которые нашел развешанными на стенах в хозяйском сарае. Коммуна имела свое небольшое стадо коров, бычков резали на мясо, а шкуры их, ссохшиеся в в негнущиеся коржи, за ненадобностью держали на ферме.

Шкуры Гро Афанасьевич обжег над огнём и  теперь размачивал в бочке котельной, чтобы затем порубить их на мелкие кусочки и варить для ребят холодец.

На детдом неотвратимо надвигался голод.

И он наступил бы давно, если бы не повар отряда полевой жандармерии, расквартированной в спальных корпусах коммуны.

На ребят немцы не обращали никакого внимания. В корпусах они лишь ночевали, днем занимались карательными операциями в окрестных хуторах.

Взял «шефство» над детдомом повар Отто Ранке, или Дрянке, как его окрестила детвора. Все дни он безвыездно проводил в коммуне. От скуки ли или такой уж у Дрянке  был характер, но он ежедневно навещал ребят в котельной. Увидев, что они голодают, он стал приносить им остатки пищи. Причем, раздавал ее только тем мальчишкам и девчонкам, кто подходил к нему со своей баночкой из-под консервов. Делиться едой с товарищами Дрянке не разрешал, сидел в котельной до тех пор, пока не удостоверился, что баночки пусты. Так он приучал ребятишек младшей группы, первоклашек.

Для старших он придумал штуку похитрее.

Как-то около котельной появилась небольшая куча необрушенных початков кукурузы… Через недели две – стручки фасоли…

Дрянке сказал, что это он, тайком от своего начальства, привез кукурузу и фасоль ночью. Снести в котельную продукты он не разрешил. Ночью ребята собрали все до зернышка и спрятали за котлом, но Дрянке заставил вновь вынести всё на улицу, под дождь и снег.

Спрашивается, если ты, Дрянке, сделал для ребят доброе дело, так дай же возможность им нормально воспользоваться, - кукурузу и фасоль дай так, чтобы можно было взять. Пока кучки с продуктами не растаяли, повар устроил себе игру на несколько дней.

Известно, голод – не тетка, когда кто-либо из ребят приходил за початками, Дрянке выскакивал из-за угла, ловил за ухо, трепал до тех пор, пока ему не говорили свою фамилию. Таким образом повар «познакомился»  со всеми мальчишками и девчонками старшей группы.

Ранке можно бы считать эдаким шутником, забавным человеком, если бы не та плата, какую он требовал от ребят за свои «заботы»…

На дворе быстро стемнело, густую тьму в подвале прорезали острыми лучами лишь отсветы из щелей топки котла. Детдомовцы укладывались для сна на деревянном щите-настиле. Малыши улеглись с Еленой Ивановной, а ребята постарше – с Гро Афанасьевичем. Спать обирались покатом, согревая теплом друг друга.

Вечером ребята ни о чем не говорили и в той мертвой тишине, какая установилась в котельной, Колька и Сашка с особой пронзительностью почувствовали голод и свое несчастье.

Всё, что с ними происходило в хуторе во время гражданской войны, представлялось им сейчас не таким страшным, нежели то положение, в каком они теперь оказались. Тогда у них имелся «Бомбар-1» и они в любой момент могли улететь домой. Теперь у них такой возможности не было. Мальчишкам стало так больно и грустно, что они сжались в клубок, ища спасения друг у друга в том страшном времени, в какое их забросила катастрофа корабля.

- Ничего, ребятки, не тужите, одни бы вы не прожили, - утешал их Гро Афанасьевич тихим раскатистым басом. – А коллективом как-нибудь выживем, дождемся наших.

- Да, - согласилась Елена Ивановна, - нам нужно обязательно выжить.

- Выжить и не сломаться! – будто слова клятвы, закончил Гро  Афанасьевич.

Ребята молчали, но в их молчании чувствовалось полное согласие со своими воспитателями.

Колька и Сашка только сейчас, вечером, всем сердцем осознали, что с ними произошло. И хотя они не очень уяснили весь смысл слов Гро Афанасьевича, но они поняли, что судьба севастопольских ребят отныне становится и их собственной: нет им теперь возврата в свое время и прежнюю жизнь…

 

Повар Дрянке

Явился он в котельную рано утром.

Гро Афанасьевич в это время шуровал кочергой в котле.

- Ждали его! – проворчал он, когда увидел Дрянке в дверях котельной. – Принесла нелегкая!..

По ступеням в подвал скатился немец-коротышка чуть выше полутора метров ростом. В длинной с захлюстанными полами шинели и съезжающей на глаза капелюхе-шапке он был жалок и смешон в своем желании выглядеть энергичным, высоким и солидным человеком. Чтобы казаться выше и значительнее, он тянулся на носках, задирал голову и надувал щеки. Дрянке был близорук, на посиневшем от холода его лице с кнопкой-носом поблескивали выпуклые очки.

- Гутен морген, Севастопол! – закричал он ребятам, лежащим вповалку на полатях. - Севастопол капут!.. Виходи улица, шнель, шнель, майн либер киндер! Бистро, на улица, мой льюбими ребьята!..

- Холодно на дворе, замерзнут, - сказал ему Гро Афанасьевич. – Чего дурью маешься… герр официер!

Дрянке, услышав, что его так назвали, аж покраснел от удовольствия, но, войдя, в «офицерский» раж, еще больше напыжился, подпрыгнул, заорал, выкатывая глаза:

- Молчать! Тико!..

И – на ребят:

- Шнель, бистро! Сейчас будет… как это по-русски?.. Да, полит-занятий! Вас ожидайт официер. Кляйн, гросс киндер, все – на улица, бистро!

- Ну а маленьких-то зачем, кляйн киндер зачем на мороз гонишь? – загораживая выход из котельной, говорил Гро Афанасьевич. – Герр Отто Ранке, будь человеком, не гони маленьких на улицу.

- Опь-ять?! – подскочил к нему с визгливым криком повар. – Опь-ять агитацион?! Я есть не человек, я ест германский зольдат, зольдат фюрера!..

Видя, что Гро Афанасьевич не пропускает ребят, он тихо и угрожающе произнес:

- Саботаж?! Я звайт официер, фер штейн, понимайт?!

Дрянке бы не таким смешным и жалким, каким казался на первый взгляд. Чем-то взвинченный и напуганный с утра, он действительно позвал бы на помощь офицера, ожидающего ребят на улице.

Гро Афанасьевичу Дрянке  многозначительно погрозил пальцем, с ехидцей процедил:

- Я знай твое радио! Я знайт, кто ест ты!..

Колька и Сашка поняли, на что намекал Дрянке.

Из рассказов ребят они знали о том, что Гро Афанасьевич где-то в коммуне нашел радиоприемник и по вечерам с ребятами слушал передачи  Совинформбюро. В последней передаче, какую в детдоме слушали, рассказывалось о боях под Моздоком, городком в предгорьях Кавказа, о том, как немцами бомбилась станция, и на путях оказался без паровоза состав платформ с самолетами. Состав был обречен на гибель, а вместе с ним и краснозвездные ястребки. Но на головной платформе оказался умница-авиатехник, он запустил мотор самолета и силой винта увлек под уклон весь состав, вывел его из-под бомбового удара. О поистине фантастическом случае и находчивом авиатехнике ребята говорили до сих пор с восторгом, представляя и летящие вниз бомбы, платформы, и то, как их тащит, вместо паровоза, самолет!..

Обнаружив радиоприемник у детдомовцев, Дрянке оборвал электропровода, заставил жить по вечерам обитателей подвала во тьме. Повар угрожал Гро Афанасьевичу, что о радиоприемнике и агитации среди ребят доложит офицеру полевой жандармерии, но… почему-то не сделал этого. Вообще, в характере и повадках Дрянке, как поняли из рассказов детдомовцев, Колька и Сашка, было нечто половинчатое и потому наиболее опасное, - трудно догадаться, что стоит ожидать от него завтра, сегодня, в данную минуту.

Дрянке угрожал, но не выполнял угроз, как бы жалел, проявлял заботу, о чем всякий раз напоминал, то есть медленно, но верно подчинял себе человека, ломал его, превращал в своего холуя.

Ребята, кому он уделял больше внимания и «любви», о чем постоянно говорил Дрянке, его особенно боялись и ненавидели. Одним из первых испытал это на себе Ижжажарик…

- Ти ест коммунист! – нацеливая указательный палец в Гро Афанасьевича, словно дуло пистолета, сказал Дрянке. Перевел палец и на Елену Ивановну Солнцеву, добавил: - Ти ест цвай коммунист. Ми вас всех расстреляйт, шиссен, шиссен! Вэк!.. Вэк  дорога!..

Гро Афанасьевич и Елена Ивановна отступили от двери. Ребята, подгоняемые Дрянке, медленно и нехотя, побрели к выходу.

- Где ест, майн пфэрд? Пфэрд,  сюда, бистро! – кричал повар и прихлопывал себя по ноге, будто звал собачонку.

Это он звал Ижжажарика. Лошадью его Дрянке стал звать после того, как поймал мальчика с украденной упряжью, которую Жорик хотел променять на еду в хуторе. Ижжажарик пробрался в конюшню, снял с гвоздя хомут, надел его на себя и потихоньку двинулся мимо спящего на топчане Дрянке. К хомуту с немецкой предусмотрительностью была прицеплена вся упряжь. Когда мимо немца с шелестом по соломе проползли вожжи, он проснулся, настиг Ижжажарика и избил его так, что мальчик стал заикаться.

- Майн пфэрд! Где ест, майн либер пфэрд,  мой лошад! – кричал Дрянке, бегая по котельной и заглядывая во все закутки.

Ижжажарика, бледного и дрожащего от страха, он выволок за шиворот из-под настила. Танцуя и привскакивая позади мальчика, словно наездник на коне, немец погнал его к выходу  вслед за ребятами.

- Но! Бистро, пфэрд! – весело покрикивал Дрянке.

На дворе еще по-утреннему сумеречно, морозно, ветром несло мелкий колючий снег.

Заречные дали заволоклись снежной замятью, ясно просматривалась лишь территория коммуны, где у спальных корпусов и школы-столовой стояли грузовые машины под тентом. Солдаты под наблюдением длинного и худого офицера грузили в кузова автомашин какие-то ящики…

Детдомовцы, пряча руки в рукавах курток и набросив на стриженные головы капюшоны, сгрудились в тесную ватажку под открытым небом.

Вслед за ребятами выскочили на мороз Елена Ивановна и Гро Афанасьевич. Лица у них были растерянными, воспитательница и завхоз не понимали, что затеял сотворить с утра Дрянке.

Солнцева вышла на улицу в том, в чем была в котельной, - в длинной из одеяла юбке, тельняшке, меховой душегрейке и рваном платке. Обхватив себя руками за плечи, седая, измученная женщина смотрела на своих воспитанников глазами, полными слез и ничем им не могла помочь.

Гро Афанасьевич – лысый, с вислым носом над гайдамацкими усами, сухощавый и  сутулый дядя – выбежал на мороз в одной легонькой полосатой сорочке и в вытертых до белизны на коленях армейских галифе. Снегом  покрывались его острые плечи, усы, седая опушка волос вокруг гладкой, как яйцо, лысины.

Детдомовцами теперь командовал немецкий повар. Толкал их в спины, раздавал тумаки направо и налево… Мальчишки и девчонки выстраивались перед ним неровным частоколом в полосатых своих «арестантских» полосатых охабнях.

Небо над ними понемногу разъяснивалось, с восходом солнышка на земле мороз ослабевал, в вышине ветер гудел как-то по-весеннему, словно там трубили в огромную бутыль. Хотя стояла еще зима, шел февраль, но дни заметно прибавлялись, и весна уже приближалась…

Наступая на ноги ребятам, Дрянке подравнял шеренгу, принялся их считать. Счет у него не сходился, он бежал к флангу, вновь пересчитывал, ударяя рукой детдомовцев по макушке. Ноги он переставлял косолапо, ступнями врастопашку.

Коротышку, близорукого, косолапого, его презирали солдаты полевой жандармерии. Дрянке мучался, восполнял себя тем, что издевался над беззащитными детьми.

Ранке был поистине Дрянке, фашистское ничтожество, которое могло жить только тем, чтобы хоть кем-то командовать, демонстрировать свою власть.

- Айн! Цвай! Драй!.. – считал он ребят вновь и вновь, прихлопывая их уже крепко по головам.

Он никак не мог понять, почему у него получается на два человека больше.

Наконец, Дрянке осенило. Он приказал ребятам снять капюшоны. Увидев среди наголо остриженных – Кольку и Сашку с чубчиками, он закричал:

- Майн гот!.. Цвай новый!.. Сирота? – тыкал он пальцем в грудь мальчишкам и чему-то радовался, привскакивая в своих коротких сапогах с широкими голенищами. Ощупал плечи у Кольки и Сашки, похвалил: - Гут арбайтер! Кароши рабочий! У меня арбайтен! Их бауэр, у меня ферма, арбайтен ауф унзер ферма!..

Порадовавшись прибавке рабочей силы, Дрянке отступил перед строем, напустил на себя строгость. Он, как видно, собрался произнести речь.

- Киндер! Майн либер киндер, мой любими дети! – начал он, напыжась и выпячивая грудь. – Дойтше зольдатен уезжайт, это военный ест пе-ре-ди-ло-ка-ци-он. Ви понимайт?

- То-то вы и забегали, как тараканы, - шепнул мальчишкам стоящий рядом с ними Леша Бесфамильный, глядя на солдат, которые грузили ящиками машину. Передразнил: - Передислокацион!..

- Я ест привыкайт вам, я полюбил вас, - продолжал Дрянке. – Ви ест мой либер киндер… унд пфэрд! – бросил он с улыбкой Ижжажарику, стоящему на левом фланге среди первоклашек. - Я нихт расставаться вами. Я забота о вас, ви поедете Великая Германия. Из вас будет делайт гут арбатер, кароши рабочий Великая Германия. Я возьму на майн ферма работайт  фюнф медхен, - показал Дрянке с растопыренными пальцами вначале одну руку, затем другую. – Унд фюнф малшик. Вам будет карашо, зер гут!.. Сейчас с вами будет говорит герр официер! Штейн! Смирна!

Трусцой Дрянке побежал к машинам.

До детдомовцев только теперь дошло, что их собираются отправить в Германию. Поняв это, Гро Афанасьевич и Елена Ивановна бросились к ребятам, обнимая их и прижимая к себе.

- Нет! Нет!.. – выкрикивала сквозь слезы Елена Ивановна. – Я вас никуда не отдам. На это они не имеют права!..

Гро Афанасьевич собрался увести ребят в котельную, но к ним уже направлялся Дрянке и офицер. Они закричали:

- Штейн! Стоять! Смирно!

Подбежав, повар вновь начал выстраивать детдомовцев в шеренгу. Елену Ивановну и Гро Афанасьевича он оттеснил в сторону.  

Когда ребята выстроились, Ижжажарик вдруг выскочил из строя и с истерическим криком: «Не хочу!.. Не хочу!..» бросился бежать в степь.

Дрянке настиг его, схватил одной рукой за ухо, а другой принялся избивать его по голове, по плечам, куда придется.

Мальчик, обезумев от побоев и страха, упал на землю. Его выгибало дугой, сжимало, корчило. Сказать он ничего не мог, только бился стриженой головой о мерзлую землю. Дрянке пинал его своими рыжими тупоносыми сапожищами под зад, в грудь, по голове, приговаривая:

- Майн пфэрд! Вставайт, притворщик!.. Вставайт, шнель! Бистро ауфштейн!..

- Ирод! Что ты делаешь?! – взревел Гро Афанасьевич. В два прыжка он оказался  около Дрянке, выхватил у него из-под ног мальчика.

- Цурюк! Назад! – закричал немецкий офицер. – Хенде хох! Руки вверх!

Гро Афанасьевич, не слушая его, шел с мальчиком на руках к котельной. Дрянке, как злобная собачонка, бегал вокруг него и все еще пытался достать бесчувственного Ижжажарика кулаками.

- Что же вы делаете, а? Совсем хотите загубить мальчонку. Он же больной, Отто, будь же человеком! – говорил Гро Афанасьевич, прижимая выгибающегося у него в руках мальчика. – Будь же хоть ты человеком!.. Оставь его в покое.

Офицер молча вытаскивал из кобуры висящей у него на животе тяжелый, как увесистая гирька, пистолет…

Расставив ноги, худой, как хлыст, в облегающей шинели и свисающей у него с шеи на цепи треугольной металлической бляхой с орлом, офицер смотрел белесыми глазами на приближающегося Гро Афанасьевича. Когда завхоз оказался перед ним, он в упор выстрелил ему в грудь.

Гро Афанасьевич удивлено взглянул на офицера, он, вероятно, до этого ничего не слышал и не видел. Ноги у него как-то нелепо подломились назад и вбок, не выпуская мальчика из рук, он начал оседать и рухнул на землю. Ижжажарик скатился с рук мертвого завхоза, его продолжало бить в конвульсиях.

- Так будет с каждым, кто осмелится не подчиняться приказам немецкой армии, - на чистейшем русском языке сказал офицер окаменевшим от ужаса детдомовцам. – Это необходимо запомнить раз и навсегда!

С минуту он наблюдал, как мальчика изгибало и корчило рядом с мертвым Гро Афанасьевичем, затем офицер, словно бездушный автомат, выстрелил и в Ижжажарика. Мальчик мгновенно замер с разбросанными на земле руками.

Холодным взглядом офицер окинул строй ребят и изрёк:

- Великой Германии нужны только полноценные и здоровые рабочие! Больных и симулянтов мы расстреливаем.

Вслед его каждому слову Дрянке кивал головой. На его остреньком, как у хорька, лице блуждала неопределенная улыбка подобострастия, страха и злорадства, вроде бы удовольствия от всего, что только что разыгралось около котельной.

Смерть Гро Афанасьевича и Ижжажарика  парализовала детдомовцев и Елену Ивановну. Боясь пошевелиться, они молча смотрели на мертвых.

Солнце выглянуло из-за туч, ярким светом брызнуло на землю. Разбросив руки, Гро Афанасьевич и Жорик Бесфамильный словно грелись под солнцем, глядя в небо, в котором с весенним гулом гулял ветер. Колючий снег несло над землей, мертвым он засыпал глаза!..

Офицер что-то крикнул солдатам у машин. Солдаты, громоздкие и угловатые от прорезиненных плащей, натянутых на шинели, с автоматами наперевес окружили кольцом детдомовцев. На груди у немцев так же, как и у офицера, на цепях висели бляхи орлов полевой жандармерии.

Из двора коммуны к котельной пятилась задом грузовая машина. С брезентовым тентом над кузовом и открытая у заднего борта, она была похожа на темную прожорливую пасть чудовища, которое собиралось поглотить ребят.

- Шнель! Садитесь все в машину! Быстро! – приказал офицер.

Шеренга сломалась, детдомовцы сбились в кучу, словно им стало еще холоднее под открытым небом с его трубным весенним гулом.

Елена Ивановна Солнцева уже не охватывала себя за плечи. Полураздетая, с непокрытой головой, она, наверное, сейчас уже ничего и не чувствовала, - ни мороза, ни ветра, ни страха перед немцами. Расширенными от ужаса глазами она будто хотела вобрать в себя всех ребят, защитить!..    

Молча воспитательница шагнула к детдомовцам, те тотчас окружили ее, словно не себя, а именно ее, свое Солнышко, хотели защитить от немцев. Охватывая ребят руками и пытаясь их всех обнять, Елена Ивановна, наконец, заговорила:

- Я с вами!.. Я буду с вами, дети мои! До конца!.. Милые вы мои, родные!..

Офицер шагнул к ней, но мальчишки и девчонки, испугавшись, что сейчас отнимут последнее, что осталось у них после Севастополя, - их детдомовское Солнышко, Елену Ивановну, - вдруг не закричали и не заплакали, а как бы взвыли единым нечеловеческим воплем. И вопль их был так пронзительно страшен, что Дрянке юркнул к офицеру.

Убийца Гро Афанасьевича и Ижжажарика вздрогнул, побледнел. Пистолет трясся в его руке, казалось, что еще мгновенье и он вскинется, нацелится темным дулом в Солнцеву… И офицер, очевидно, так бы и поступил, если бы не взгляды мальчишек девчонок, готовых броситься на него и Дрянке. Детдомовцы, доведенные до крайнего предела, готовы были защищать свою детдомовскую мать. Немцев они уже не боялись, и офицер это почувствовал.

Тонкое лицо его брезгливо передернулось, пистолет он воткнул в кобуру.

- Шнель! – махнул он автоматчикам рукой и пошел мимо машины во двор коммуны.

Ребят вместе с воспитательницей погнали к машине.

Сопровождать их в кузов село только два немца. Остальные пошли к корпусам.

Усевшись на груде ящиков, Колька и Сашка смотрели в последний раз на двор коммуны, где поземка заметала снегом трупы завхоза и заики-мальчика. Как неожиданно и нелепо оборвалась их жизнь!..

Между кучами шлака мальчишки увидели  - свой изуродованный корабль…  Его уже трудно было узнать под снегом…

«Вот и все! – подумали члены экипажа корабля. – Прощай, «Бомбар-1», прощай родной город, дом родной и вся жизнь!» Сердца у них сжались от тоски и боли, будто обрываясь, полетели в пропасть.

Прощай, детский дом, прощай, коммуна!..

Неумолимо надвигалось на них что-то ужасное, что невозможно ничем и никак предотвратить, - надвигалось фашистское рабство.

 

В хуторе

Хутор со времен гражданской войны так разросся, что почти вплотную подступал к коммуне.

На выгоне, где когда-то проходили скачки, стояли теперь какие-то хозяйские постройки, - склады, механические мастерские, административные и жилые здания, - обгорелые и закопченные стены без крыш.

Переваливаясь на замерзших колдобинах проселочной дороги, машина долго ехала по улице мимо угрюмых хат и возвышавшихся, как надгробные памятники, среди пепелищ - печные трубы. Хутор будто вымер: ни в окнах, ни около уцелевших домов, ни в подворьях не видно было ни одного человека. Только ветер мел по пустынной улице снег, да бродили бездомные собаки и кошки.

Остановились на площади у церкви.

Ребятам приказали вылезть из машины. Сбившись толпой у церковной стены, детдомовцы озирались вокруг…

Рядом с церковью, слева, буквой «Г» торчала виселица, на ней висел человек!..

Повешен был мальчик лет одиннадцати-двенадцати, босой, раздетый. Ветер теребил его черный кучерявый чубчик, раскачивал тело…

 На груди у парнишки висело игрушечное детское ведерко и выпачканная черной краской кисть. Такой же краской было выпачкано и лицо мальчика, а над ним и виселицей во всю длину церковного простенка большими буквами написано двустишие:

 

Что такое «вас ист дас»?

Это – немцы драпают от нас!

 

Не дождался паренёк, когда немцы действительно начнут драпать из хутора, поспешил… Стихотворение - пытались соскрести с кирпичей, но тщетно – последнее слово осталось за пареньком!..

У входа в церковь детдомовцы увидели продолговатый лист серой бумаги в траурной рамке, которую в когтях держал германский орел.

 

Главнокомандующий германскими войсками
на Кавказе.

 

ГЕРМАНИЯ ЗОВЕТ ТЕБЯ!

 

Ты живешь в стране, где фабрики и заводы разрушены, а население пребывает в страшной нищете. Поехав на работу в Германию, ты сможешь изучить прекрасную страну немцев, познакомиться с просторными предприятиями, чистыми мастерскими и работой домашней хозяйки в ее уютном жилище.
Будь готов к поездке!
Возьми с собой ложку, а всем остальным тебя обеспечит Великая Германия.

 

За углом церкви прятались хуторские женщины. В руках они держали узелки. С опаской оглядываясь, женщины подошли к ребятам, запричитали, заплакали, вытирая концами платков слезы.

- Бедные сироты! Куда ж они вас гонят раздетыми?! – заговорили они, торопливо вытаскивая из узелков пирожки, пышки, куриные яйца и яблоки и рассовывая их ребятам. – Мало того, шо ваших батьков и матерей поуничтожили, так еще и самих вас в рабство хотят угнать, лишить Родины.

Мальчишки и девчонки с жадностью принялись есть то, что каждому из них досталось от женщин. Покормить их с утра Гро Афанасьевич не успел, ребята чувствовали такой голод, что у них мутилось в голове, подкашивались ноги.

- И ты поешь, голубушка, - уговаривала Елену Ивановну женщина в солдатской шинели. – Съешь пышку, когда-то вам теперь поесть придется.

- Наших хлопчиков и девчаток уже вторые сутки у церкви держат. – сообщила она Солнцевой, кивнув на бумагу с немецким орлом, насмешливо добавила: - Возьми ложку!.. С постелей подняли, шнель, шнель!.. А сами голодом сволочи детей наших морят.

Дежурили у церкви с узелками продуктов женщины, очевидно, давно: они так намерзлись на холодном ветру под кирпичными стенами, что слова у них непослушными губами выговаривались с трудом.

Оглядывая площадь, мальчишки отметили, что она очень изменилась со времен гражданской войны. Раньше площадь представляла собой лишь пустырь, заросший по обочинам бурьяном, а теперь она стала вроде бы во много раз меньше. Площадь благоустроили - посредине ее замостили булыжником, а вокруг - возвышались добротные кирпичные дома с широкими окнами, - здания сельсовета, правления колхоза, магазин…

Большую часть хуторской площади занял парк с огороженными цветниками и аллеями. Парк в войну вырубили, безобразно торчали лишь высокие пни, и потому нелепой среди них - выглядела эстрада-площадка с куполообразным шатром над сценой.

Неузнаваемо изменилась и церковь. Исчезла и колокольня, лишилась церковь и купола с крестом. Здесь, наверное, устроили клуб… Здесь когда-то бурлила молодежь, бурлила жизнь… Теперь же на площади – запустенье, дикость, безлюдье…

- Погиб Витёк Гамаюн, гармонистик наш хуторской. Какой парень рос, умница, игрун, веселенький, как колокольчик! – сказала женщина в кацавейке. – Из-за озорства своего погиб!..

-Э-э, нет, Семеновна, не говори так, - остановила ее другая хуторянка. Гамаюн, кажуть, связь держал с партизанами, шо у чибиях камышовых у плавнях ховаются. Он хотел нас  стишком своим поддержать. Немцы оттого, шо партизан никак не могут уничтожить, на Гамаюне свою злость сорвали.

- Лютуют фрицы проклятые!..

- Лютуют потому, как им хана подходит. Все ж говорят, наши не сегодня – завтра придут.

- Партизаны их уже со всех окраин повыкурили, все их казармы у хозяйских постройках пожгли та повзрывали.

- Конец им приходит, бабоньки!

Конец-то конец, а наших деток они напоследок могут или в Германию угнать, или здесь изничтожить. Витя-то Гамаюн вон висит, не дождался хлопчик. Нас решил обрадовать, а сам не дождался наших.

Женщины вновь запричитали, заплакали. На повешенного паренька старались не смотреть.

Детдомовцев никто не охранял. Автоматчики, что привезли их уехали. Где быть и чего ожидать, ребятам не сказали, и они уже подумывали, а не сбежать ли им из хутора?

Бежать вот только им некуда: в коммуне их ждал Дрянке. А в хуторе, если они бросятся врассыпную от стен клуба-церкви, немцы могли открыть огонь. В том, что они начнут стрелять, детдомовцы теперь не сомневались.

Неожиданно настигшая смерть Гро Афанасьевича и Ижжажарика, повешенный Витёк Гамаюн потрясли и парализовали их.

Из дома напротив клуба высыпали немцы. Они были одеты не так, как в отряде полевой жандармерии, - в чудных шапочках с козырьками и подвязанными под ними платками и серых мышиного цвета шинелях. Они шли за толстым и рослым офицером, который тяжело и нетвердо переставлял ноги. Лицо у него красное и распаренное, офицер был пьян и едва держался на ногах.

Женщины потихоньку отошли в сторону от детдомовцев. Хуторянки не прятались за углом клуба, остановились тесной кучкой, хотя и отдельно от ребят, но рядом с ними.

Офицер, прихлопывая себя по голенищу высокого сапога коротенькой палочкой-стеком, пошатываясь, утвердился перед Еленой Ивановной и ребятами, стал разглядывать их каждого в отдельности. Глаза у него утопали в набрякших мешках. Лицо офицера напоминало морду ожиревшего раскормленного борова. У него даже нос напоминал свиной пятак.

- Кляйн арбайтер! Зер кляйн арбайтер! Очень маленьки рабочий! – закончив осмотр, заговорил он с недовольством.

Кто-то из сопровождавших его солдат быстро сообщил ему о том, что детей собрал для отправки в Германию повар Ранке.

Морда офицера перекосилась в презрительной гримасе.

- О-о, Ранке, бауэр Ранке!..

Немцы весело о чем-то заговорили между собой. Колька и Сашка понимали их речь, не всю дословно, но суть улавливали. Офицера и солдат забавляла жадность фермера Ранке, которому, дай волю, так он бы вывозил из Кубани не только грудных детей, но и навоз, и землю к себе на ферму в Германию.

- А он и отправил землю, два контейнера чернозема отправил! – со смехом сообщили офицеру солдаты.

- Бауэр! Гут Бауэр! Козяин! – многозначительно поднял стек офицер.

Стек опустил он на голову крайнему малышу, затем следующему, и показал, чтобы они отходили в сторону.

- Вэк! – багрово наливаясь кровью, рявкнул он на Елену Ивановну, когда детдомовцев разделили на две группы.

Солнцева не знала, что ей делать – то ли оставаться со старшими ребятами, то ли идти к малышам.

- Иди, иди, голубушка, - шепотом уговаривали ее женщины. – Спаси хоть маленьких.

Малыши заревели в голос, Елена Ивановна тотчас оказалась среди них.

 Офицер вновь осмотрел оставшихся, задержал взгляд на маленьком Сашке. Стек приподнялся и ударил его по голове.

- Вэк!

- Нет, нет! – закричал Сашка, цепляясь за Кольку. – Мы вместе! Мы всегда вместе!..

- О-о, комрад?! – воскликнул офицер и оставил Сашку рядом с Колькой. – Комрад это карашо.

Сашка не знал, хорошо это для него или плохо, но одна мысль, что он будет не рядом со своим другом, повергала его в ужас.

На дверях церкви загремел засов.

- Шнель! Бистро! – приказал офицер и показал на открытую дверь.

Старших ребят во главе с крепышом Лешей Бесфамильным автоматчики погнали по ступеням наверх к распахнутым дверям.

Женщины, хлынув вслед за ними, прорывались сквозь заслон солдат, совали ребятам узелки с едой. Хуторянок били по головам и спинам, отшвыривали вниз, но они вновь поднимались, бросались в гущу немцев. Жалость к детям настолько заглушила в них страх, что они себя уже и не чувствовали.

Около клуба-церкви поднялся такой вой, крики, плач и рыдания, что у Кольки и Сашки на голове под байковыми капюшонами волосы зашевелились и поднялись дыбом. И среди этого взрыва боли, горя и страданий по сатанински звучал хохот офицера.

Едва не падая от хохота, он смотрел, как женщины скатывались со ступенек вниз и вновь поднимались. Для него это было потехой.

Без обязательной ложки, которой требовал иметь при себе главнокомандующий немецкими войсками на Кавказе, ребята шли в неволю, где всем остальным – счастьем рабов собиралась одарить их Великая Германия.

- Поделитесь! Едой, детки, с нашими поделитесь! – кричали им на прощанье хуторские женщины.

- Дети!.. Знайте!.. Помните!.. – сквозь рыдания выкрикивала Елена Ивановна Солнцева. – Я всегда с вами! Я вас найду, не оставлю!

Двери со скрежетом на ржавых петлях закрылись, крики погасли, глухо брякнул засов…

 

Неволя

Час от часу становилось не легче, а все труднее и тягостнее нашим мальчишкам. У них появилось такое чувство, словно они попали в жестокие руки, которые все туже и туже затягивали у них на шее петлю.

Вот и кончились для них беззаботные золотые дни мечтаний, полетов и приключений под ласковым солнцем. Теперь они – за толстенными церковными стенами, в огромном каменном мешке, в который их загнали фашисты.

Беда, одна страшнее другой, прямо-таки лавиной обрушивались на Кольку и Сашку после крушения корабля… Хотелось взвыть, удариться головой о стену, только бы это все прекратилось.

«Что же это такое, братцы, творится на белом свете?!» - затравленно озирались вокруг мальчишки.

В клубе-церкви, по сравнению с улицей, было теплее…

Здесь уже не висели иконы, стены и плоский потолок были побелены, а в глубине помещения, в нише-пристройке, где когда-то поп махал кадилом, синела досками клубная сцена. Рядом с ней поднималась круглая и высокая, словно цистерна, стоящая на боку, голландская печь. Бока ее пылали матовым жаром. Печь топили дровами, которые срывали со сцены.

В клубе находилось десятка два пареньков и девчат, ребят по пятнадцать-шестнадцать лет, - в расстегнутых телогрейках и кожушках, в платках и меховых треухах. Хуторские были одеты для выезда в Германию теплее, нежели детдомовцы - в своих в полосатых байковых костюмах.

Новых узников обступили со всех сторон. Никто их ни о чем не спрашивал, только смотрели и все.

- Вот, вам просили передать, - нарушил молчание Леша Бесфамильный и протянул узелок.

Его примеру последовали и все остальные мальчишки и девчонки. Еду молча приняли. Кое-кто из хуторских захотел тут же и начать есть, но их остановили.

- Пищу собрать вместе, будем распределять всем поровну, - твердо и четко распорядилась чернобровая дивчина в пуховом платке.

Она здесь, очевидно, считалась старшей.

- Меня Полиной зовут, - сказала она новеньким. – Полиной Гамаюн… Вы из коммуны? Севастопольцы?

- Да, - ответил за всех Леша Бесфамильный.

- Как там, в хуторе?

Леша пожал плечами. Лобастый, с немигающим взглядом, он был не очень-то разговорчивым пареньком.

- А братишку моего… не сняли?

Леша отрицательно мотнул головой.

Говорить больше было не о чем.

- Ну идите к печке, грейтесь, - пригласила Полина. – На вас страшно смотреть, вы прямо синие от холода.

Устроились вокруг печи на чурбаках и досках, - поближе к огню детдомовцы, за ними – хуторские парни и девчата. Всем досталось по пирожку или ломтю лепешки, ели, глядя на печку. Во всем, даже в самом малом, хуторские старались поступать справедливо. И исходило это от Полины Гамаюн, чернобровой, красивой девушки. Она, наверное, верховодила хуторскими давно, была чем-то вроде комсомольского секретаря.    

Сашка в тепле отогрелся, озноб его не колотил, но чувствовал он себя подавленным.

Колька пожал ему руку, вымолвил, дрожащим от волнения, голосом:

- Спасибо, Саш.

Сашка понял, о чем это он, произнес:

- А как же, Коль… Мы всегда вместе. Были и будем.

- Подзалетели мы, - вздохнул Колька. – Накрепко!..

Сашка взглянул на него, никогда он не видел своего друга таким растерянным и несчастным.

- Я не за себя переживаю, - признался Колька. – А за тебя, ведь из-за меня… ты здесь оказался.

- В этом, Коль, никто не виноват. Да и как иначе? Кто бы мог удержаться на нашем месте… тогда, с истребителями.

Да, не пойти на таран они не могли.

- И вообще, - раздумчиво продолжал Сашка. – Мы же не в музее, где к экспонатам нельзя руками притрагиваться. Это жизнь, Коль, в ней удержаться трудно. Им-то, - кивнул он на детдомовцев, - еще труднее, сколько им пережить пришлось. Нам такое и в страшных снах не снилось.

Севастопольцы, действительно, держались стойко. К горю и всевозможным передрягам они будто бы привыкли, новую беду воспринимали без отчаяния. Только сейчас Сашка и Колька по-настоящему стали понимать ночной разговор Гро Афанасьевича и Елены Ивановны, что означали их слова: «Выжить и не сломаться!»

Выжить – это значит терпеть голод, холод, довольствоваться тем, что есть, - кашей из высевок, холодцом из отмоченных кож… Жить впроголодь, но не позволять голоду управлять тобой, быть гордым, честно и прямо смотреть в глаза врагам, и своим товарищам, быть самим собой в любой беде и несчастьях. Не лебезить и не унижаться перед «ласковым» Дрянке, потому что он лишь этого и добивается, чтобы согнуть тебя, превратить в раба.

Ижжажарик погиб только из-за этого: Дрянке его, маленького и слабенького мальчика, затеррорезировал. Потому Ижжажарик и выскочил из шеренги, побежал в степь. Побоями и притворной лаской, кнутом и пряником его довели до заикания, до припадков, до потери самого себя…

Много, ох, как много теперь, наверное, встретится им, экипажу «Бомбара-1», таких скотов, как Дрянке! И таких бесчувственных, раскормленных и пьяных скотов, как хохочущий над несчастными женщинами офицер…

Чтобы выжить и сохраниться человеками, отныне и впредь им нужно сконцентрироваться на самом святом, что они успели узнать в школе и от дедушки Гриши, от первого хуторского председателя Совета Гаврилы Охримовича Загоруйко, командира красных повстанцев Василия Павловича и его сына мечтателя-трубача.

Раньше, до полета, мальчишки думали, что они много знают и потому выдержат любые испытания. Теперь же убеждались, что многое им необходимо понять, научиться.

- Не дрейфь, ребя, - сказал им Леша. – Где севастопольцы пропадали? При первом же удобном случае мы сбежим. «Полундра!» крикну, а вы – врассыпную. 

Помолчал и добавил с ожесточением:

- Живым или мертвым я этого Дрянке из-под земли достану. Рассчитаюсь и за братишку Ижжажарика, и за батю своего… Гро Афанасьевича.

- Как, за батю? – спросил его Колька. – Гро Афанасьевич, что, твой отец и вправду?

Леша покраснел, угнулся, помолчал с минуту, потом поднял голову и, глядя Кольке и Сашке в глаза, произнес:

- Ладно. Дело прошлое, теперь об этом можно говорить…

Собравшись с духом, он рассказал:

- В детдоме я оказался неизвестно как. То ли я, как Ижжажарик, безродный, то ли после бомбежки все забыл – дом, родителей, фамилию. Меня взрывной волной об угол дома ударило. Знаю только, что звать меня Лешей. В детдоме долго ждали, когда меня отыщут, но меня никто не искал. Вот мне и дали фамилию Бесфамильный, если я ничейный оказался. Об этом я помню всегда. Когда начались бои за Севастополь, детдом наш разросся. Все ребята знали своих отцов-моряков, хвастались ими, вот тогда-то наш новый завхоз Гро Афанасьевич и назвался моим родным отцом, будто он меня наконец-то отыскал… Он очень добрый… наш Гро Афанасьевич. Он хотел меня поддержать, чтобы я себя не чувствовал одиноким в жизни. А если разобраться, то Гро Афанасьевич был не только для меня и Ижжажарика отцом, но и для всех ребят. Потому и погиб…

Говорили между собой мальчики шепотом, чтобы никому не мешать. Здесь каждый переживал свое личное и общее горе, думал о нем и не знал, как спастись от неотвратимой беды.

Хуторские молчали. Две худенькие девушки, почти подростки, склонились друг к другу головами, тоненькими голосами, словно жалуясь, запели песню:

 

Здравствуй, мать,
Прими привет от дочки.
Пишет дочь тебе издалека.
Я живу, но жизнь моя разбита,
Одинока, нищенски горька.
Завезли меня в страну чужую
С одинокой бедной головой
И разбили жизнь мне молодую,
Разлучили, маменька, с тобой…

 

Песня эта, очевидно, родилась после первых угонов молодежи в Германию. Представив чужую ненавистную страну и свою разбитую жизнь, девушки расплакались.

- Ну началось наводнение! – насмешливо произнесла Полина Гамаюн, прикрикнула на девчат: - А ну прекратить раскисать. Думали  бы лучше, как спастись.

- А что думать бестолку, - ответили ей. – Стены здесь не прошибешь, а на окнах решетки. Наше дело теперь сидеть и ждать. Когда за нами машину пригонят, чтобы везти на станцию.

- Так думайте, как по дороге сбежать.

- А что мы можем придумать, если ничего не знаем.

- Может, нас партизаны выручат? – робко произнесла одна из певуний. – Они  вон, со всех окраин немцев выкурили.

- С окраин выкурили, а в коммуне живут, - возразила ей подружка. – Нужны мы им, партизанам…

Парни и девчата незаметно и быстро между собой переглянулись. Что-то их всех, кроме девчонок-подростков, связывало, они многое знали, но не могли говорить.

- Коммуну не трогали потому, что там детдомовцы обосновались, - ответила Полина. – Партизаны их боялись без крыши оставить, да и зверствовать бы начали над детьми. Ребятишкам коммуны помогали продуктами…

- То-то твой братишка Витёк по дворам бегал, кукурузу и фасоль собирал!.. Выходит, он задание партизан выполнял? – догадались обо всем девчонки. – И выходит…

- Ничего не выходит, - жестко оборвала их Полина. – Ничего не выходит и потому забудьте!

Так вот как появились в коммуне початки кукурузы и фасоль в стручках! Их, выходит, Витёк привез и около котельной сгрузил, а повар Дрянке это за свои добрые дела выдал! Вот ничтожество, а?!

- Тогда нам и надеяться не на что!... – совсем упали духом певуньи. – Погибнем мы…

- Не нравится мне ваше настроение, ох, как не нравится! – проговорила Полина задумчиво, добавила: - Мой бы братишка Витёк и сейчас бы не отчаивался, придумывал что-нибудь.

- Ну, Витёк!.. Витёк отчаюга, в огне не горел и в воде не тонул.

- Жаль, что погиб хлопчик, - произнес со вздохом кто-то из друзей Полины Гамаюн. -Жаль…

Хуторские замолчали и ни о чем уже не говорили.

Леша Бесфамильный встал, шепнул Кольке и Сашке:

- Пойдем посмотрим, что тут и как.

Втроем пошли они вдоль стен, оглядывая церковные врата и окна.

Двери были окованы железом, таким, что его могла пробить только пушка. В узких, будто крепостные бойницы, окнах вмурованы толстенные узорчатые решетки.

- Эх, если бы была пилочка! – произнес Сашка. – Мы бы решетку за ночь могли перепилить…       

- Если бы да кабы! – усмехнулся Леша. -  Ты такое придумывай, что можно голыми руками сделать.

- Стены крепостей и церквей, я читал, раньше на яичном белке строили, - сказал Колька. – Так что нигде не расшатаешь кирпичи и не разберешь кладку. Гашеную известь с яйцами смешивали и на таком растворе воздвигали стены. Их даже динамитом не взорвешь.

- Это ж сколько яиц надо, чтоб церковь построить? – не поверил Леша.

- Так ее же и воздвигали десятилетиями, яйца со всех окрестных хуторов собирали, - ответил Колька. – Он понимал, почему ему не хотел верить Леша. Леша хотел найти выход из безвыходного положения. Колька и сам этого хотел…

Ему вспомнилось, как он со своим другом устроил в колокольной башне катавасию дустовыми шашками и потом по натянутому шнуру слетел на землю. Да, тогда у них с Сашкой кое-что имелось, а как быть сейчас, когда ничего нет, кроме рук. Ничего он не мог придумать, чтобы спасти себя и всех ребят из фашистской неволи.

Вырваться из церкви-тюрьмы невозможно: в ней мальчишки не нашли даже щели, которая бы вывела их на волю. Оставалось единственное – сидеть и ждать.

На дворе по-зимнему быстро смеркалось, жидкий свет едва проникал в клуб сквозь узкие и редкие окна. В густеющей могильной тьме единственным пристанищем для живых оказывалась печь, розовый отсвет ее нагретых боков, где собрались подростки.

Когда ребята заняли свои места среди детдомовцев, хуторские продолжали разговор о повешенном Витьке Гамаюне. И из рассказов о его былых шалостях и проказах слагалось нечто вроде легенды о хлопчике, из которого должен был вырасти в семье потомственных хлеборобов необыкновенный и удивительный человек…

 

Витёк Гамаюн

Ни в некотором царстве, ни в некотором государстве, а именно здесь, в широкой степи с буйными травами и плавнями с привольно петляющими многочисленными речками и ериками среди зарослей камыша, жил да рос, набирался ума и сил кудрявый и черноглазый, живой, как чертенок, хлопчик по имени Витёк Гамаюн.

 Витьком его нарекли при рождении родители, а фамилия Гамаюн ему досталась от неустрашимых предков казаков, ходивших военными походами на каюках и на конях в Туретчину до самого Царьграда – Стамбула. Что такое обозначает Гамаюн, никто в хуторе не мог объяснить.

Седые и древние деды говорили, что это, может, камень какой диковинный, скала ли в чужой стороне или сказочная птица вроде Феникса, которая из огня  и пепла восстает живой…

Рос Витёк под стать Фениксу-птице – и в огне не горел, и в воде не тонул, из любых проказ выходил невредимым.

Подвиги его начались в один из зимних дней…

Вышел он мальцом в отцовских сапогах во двор. Снег с неба хлопьями кружился, устилал землю, покрывал словно ватой деревья, - скучно стало Витьку!.. То ли дело красным летом, когда перед ним все дороги открыты, - беги босым, хоть в степь ловить шмелей, забирайся в баштан за арбузами и дынями или в соседский сад за сладкими яблоками, хоть беги на речку рыбалить или ловить руками раков. А сейчас куда пойдешь в огромных батиных сапогах?

В заснеженный двор, не ведая о своей судьбе, из закута выбрался и боров погулять по первому снежку остатние перед Новым годом денечки. Ходил по двору недовольный, хрюкал сердито, все норовил рылом поддеть и перевернуть вверх дном.

Увидев борова, Витёк, не долго думая, выпрыгнул из батиных сапог, вскочил ему за загривок, ухватив за уши, полетел на нем ветром по широкой хуторской улице. Боров, будто его ножом режут, визжит, а Витьку – весело, пришпоривает оно своего «коня» да по-казачьи гикает.

Заездил бы он кабана до смерти, если бы около правления колхоза всадника не встретил Витьков отец.

В хату Витёк прибежал босым, а дома ему батька всыпал как следует широком солдатским ремнем. Заревел  от обиды и боли Витёк и в ином свете представилась ему в зиму жизнь, – можно ведь, если на кабане не разрешают, на санках же или на сапогах с горки к речке съехать, а по льду на самодельных коньках покататься!..

Вечером, опушенный снегом, с голубыми дымками над хатами, прекрасным ему

 увиделся  хутор. И неизвестно, как и почему, но в его вихрастой голове после отцовской лупцовки солдатским ремнем начали сами собой складываться стихи:

 

Вечер смотрит в трубу,
Тихо крышу гладя,
На его ясном лбу
Виснут звезды, глядя.

 

Легкой пряжей дымок
В небо ленту тянет
И как синий цветок
На морозе вянет.

 

Дальше стихотворение у Витька застопорилось, в голове вертелись две строчки «звонко пляшет мороз» и «месяц спрятал нос», куда и зачем он его спрятал, невозможно было понять. А хотелось: уж очень сладко стало на душе, будто в песне баюкался!..

Так, отец Витька, старый Гамаюн, сам того не ведая, высек из своего сына-школяра божью искру и сотворил его хуторским поэтом.

Нужно сказать, что высекать «искры» из Витька ему приходилось часто. Витёк никогда не отчаивался и не унывал: у него после лупцовок всякий раз возникали стихи и новые идеи. Он подтягивал штаны и принимался за дело. В школе, где он ходил в первых учениках и проказниках, Витёк открыл в словах великого пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького «в жизни всегда есть место подвигу» для себя самое главное – творить и действовать.

Загорелось как-то правление колхоза – Витёк тут как тут! Чем бы помочь, что сделать? Народ носил воду, качал помпой, работал баграми. Нет Витьку дела!.. Среди пожарников счетовод бегал, последние волосы у себя на лысой голове рвал: у него в конторе ценные бумаги на столе в папке остались. Не в сейфе несгораемом, а на столе. Никто не осмелился войти в огонь, а Витек бросился. Вывернул он кожух конторского сторожа шерстью наверх, облил водой и спас документы!

Не сгорел в огне Витёк Гамаюн и не задохнулся в дыму, живым и невредимым выкатился из бушующего пламени.  

Короче говоря, жил Витёк легко и бесстрашно, себе и другим на забаву, весь хутор, взрослые и дети, любили его за неунывающий нрав. Он сам и на гармошке научился играть, и частушки о лодырях и вороватом кладовщике сочинял такие, что их даже в колхозной стенной газете печатали.

Когда началась война, Витёк Гамаюн решил для обороны хутора изготовить пушку. Все ребята вооружались пистолетами-самопалами, а он – пушкой. Ствол он сделал из водопроводной трубы, полосами железа ее приковал к доске, а доску-станину прибил здоровенными гвоздями к земле.

Испытывал пушку на бугре над речкой. Засыпали в ствол весь порох, какой удалось добыть у отцов-охотников, Витёк из вырытого окопчика рядом с пушкой поджег спичку у пропиленного в трубе отверстия…

Жахнуло здорово!

Сколько потом ребята не искали по буграм, но так ничего от Витьковой пушки им не удалось найти. Ни гвоздей, ни доски, трубы-ствола! Все будто испарилось. Никто при испытаниях пушки не пострадал, на Витьке лишь обгорели вихры.

Немцы пришли в плавни. Тягучая и унылая жизнь наступила для хуторских мальчишек. Отцы их воевали на фронте, матери не выпускали детей на улицу. Кончились игры.

Витёк не находил себе места. Стихи о морозе и цветах-дымках, растущих в небо из печных труб, теперь не складывались, Витёк хотел действовать, бороться с фашистами, но как?

Из дома он убегал, с утра до вечера пропадал в плавнях, искал шалаши партизан. Ведь есть же они, где-то прячутся днем, потому что по ночам в хуторе пылали пожарищами хозяйские постройки, где ночевали немцы, а на стенах конторы и сельсовета появлялись написанные на тетрадных листочках печатными буквами листовки. Фашисты на самолетах летали над плавнями, сбрасывали в болотные топи на бедных лягушек бомбы, а партизанам хоть бы что – они действовали!

Партизаны были будто невидимками, ни малейшего следа, ни самой пустячной зацепки, чтобы отыскать их, не мог обнаружить Витёк. Правда, однажды ему повезло – его родная сестра Полина, комсомольский секретарь восьмого «б» класса, как-то сказала, что хорошо бы собрать по дворам у хуторян продуктов для детдомовцев. Слова сестры он воспринял как боевое поручение, днем на тачке отвез не только собранную кукурузу в коммуну, но и стручки фасоли.

Народных мстителей он искал в плавнях и не знал, что они собираются на девичьи посиделки рядом с ним под одной крышей…

Витька комсомольцы-подпольщики, как поняли из осторожных разговоров хуторских наши мальчишки, не привлекали к действиям потому, что считали маленьким, жалели и боялись его отчаянного характера.

Не найдя партизан, Витёк Гамаюн решил действовать сам. В ночь под седьмое ноября 1942 года он взобрался на крышу бывшего сельсовета и повесил красный флаг. Флаг утром фашисты сняли, но о нем узнал весь хутор.

Когда из степи ветром стал докатываться гул боев, Витек написал черной краской свое новое стихотворение.

Его схватили на месте преступления с ведерком и кисточкой.

Перед рассветом в хуторе немцы устроили облаву на парней и девчат, согнали их в клуб. А утром к клубу пригнали и всех хуторян, стариков и женщин, чтобы они присутствовали на казни юного партизана.

Витёк Гамаюн, когда его поставили на табуретку под виселицей, вскинул вихрастую голову, хотел что-то озорное крикнуть людям: лицо у него было веселым, но ему тотчас накинули на шею петлю и выдернули из-под ног табуретку.

В последний свой час Витёк Гамаюн, вероятно, думал, что все происходящее с ним – увлекательная игра, а это уже была жизнь и борьба с врагом…

Борьба, за которую люди в войну расплачивались смертью.

 

Признания

Чудес, наверное, в жизни не бывает или же они так редки, что на них всерьез не стоит рассчитывать. Ждать избавления от фашистской неволи не от кого, потому что те, кто мог спасти детдомовцев и Кольку с Сашкой, были заперты вместе с ними в одной тюрьме.

Не бывает чудес! И все-таки, и все-таки…

Экипажу корабля «Бомбар-1» не верилось, что их путешествие так бесславно и печально закончилось.

Ведь что-то все-таки должно произойти! Что-то выручит, и они опять окажутся под ясным небом, на свободе и в людском приволье, где нет темной и жестокой силы фашистов.

Дрянке, хлыщ-офицер, пьяный офицер-боров и вообще все фашисты – это какое-то недоразумение, ошибка природы, таких людей на земле не должно быть!

Фашистов даже людьми нельзя назвать, они лишь подобие людей, потому что в них нет ничего человеческого.

Настоящий человек это тот, кто готов пожертвовать собой, своей собственной жизнью и всем своим будущим, о чем он тайно и наедине с самим собой мечтал, ради того, чтобы все окружающие его люди были живы и счастливы.

Богатырская рать таких людей, как Гаврила Охримович, бабушка Дуня, Василий Павлович, мечтатель-трубач, Елена Ивановна Солнцева, Гро Афанасьевич, Витёк Гамаюн, Полина – бесчисленна. Они непобедимы, как сама жизнь!..

И потому ребята, кого фашисты заточили за крепостные стены, кто юн, молод и полон жизни, не должны погибнуть.

Не должны!..

Такую надежду и веру Колька и Сашка видели на лицах почти всех – и детдомовцев, и хуторских парней и девчат.

- А я так мечтала стать учительницей, - сказала одна из тех девушек, что пела песню о фашистской неволе. – Работать здесь, у нас в хуторе. Чтобы утром в школу бежать, проверять тетрадки, ходить с ребятишками на экскурсии и походами в степь и плавни, рассказывать о цветах и травах. Мой дедушка пчельник, он меня все травы научил узнавать. Я бы ходила с детками по лугам, показывала, как красива наша земля.

- Я тоже мечтала, - робко произнесла ее подруга. – Вы только не смейтесь, ребята: я мечтала стать летчицей, как Раскова, Громова… Интересно ж летать, видеть землю сверху…

Среди ребят наступил святой час, когда они, будто перед погибелью, хотели поделиться друг с другом самым сокровенным, говорить о том, о чем долго наедине мечталось…

- Почему вы так говорите, будто прощаетесь? – остановила подруг Полина Гамаюн. – Все и сбудется у вас, вы не отчаивайтесь только. Наши-то со дня на день должны освободить хутор.

Она была очень красива, Полина Гамаюн. Ладная, рослая, дивчина с толстой косой, крутолобая, с густыми, сросшимися на переносице, бровями, с румянцем во все щеки у пухлых, словно спелые вишни, губ. А глаза у нее – воистину очи, о каких поется в песнях!.. Длинные ресницы, как крылья бабочек, раскрывали их, полные какой-то бархатной ласки и нежности, такой красоты, что невольно замирало сердце.

- Главное, ребята, не отчаиваться, - тихо внушала девчонкам-певуньям Полина Гамаюн. – Надо верить! Потому как без веры в будущее человеку ничего не остается. Ничего, кроме смерти! А умереть в наше время – легче всего, труднее верить и жить.

- Нужно выжить и не сломаться! – поддержал Бесфамильный. Он был хотя и младше Полины Гамаюн, но под стать ей – лобастый паренек с волевым подбородком. – Так нас воспитатели учили… Из самого Севастополя.

- А ты кем хочешь стать? – спросила его Полина. – Моряком, наверное?

- Да, моряком-подводником. Хочу в морское училище поступить, чтобы по морям и океанам на подводных лодках плавать. Как капитан Немо, помните у Жюль Верна?

- Как Витёк? – тихо сказал кто-то из хуторских. – Тоже фантазер.

- Витёк не подводником хотел стать, обидевшись за братишку, сказала Полина. – Мне как-то попала в руки его записная книжка. В ней он азбукой Морзе, - это он, чтобы никто не смог прочитать и узнать его тайну – план своей будущей жизни составил. Мне пол дня пришлось потратить, прежде чем я прочитала, что он написал. Первым пунктом в его плане жизни стояло: «окончить десять классов», вторым – «стать поэтом или изобретателем».

- Ну и ну! – удивились хуторские. – А так с виду – шалапутом казался.

- Шалапутом, вот именно, он лишь казался, - согласилась Полина. – Вообще-то, он был очень разным – и вроде бы легким, шаловливо-веселым, даже хулиганистым и одновременно серьезным, умным, рассудительным. Одним словом, жил поэтом и мечтателем.

- Жаль паренька! – вздохнули вновь хуторские. – Ведь он мог великих дел натворить, если бы вырос…

Разговор замер. Как только речь касалась гибели Витька Гамаюна, так всякий раз все умолкали: уж очень неожиданной и нелепой была его смерть.

- А я, ребята, однажды котенка чуть не замучила, - призналась девчонка из детдомовских. – Я нашла его в подворотне. Жалкий он был такой, весь трусится и мяукает. Подбросили его нам. Вот я по дурости и подумала, зачем он кому? Чтоб котенок не мучился, я его взяла и закопала в землю, а для дыхания ему трубку выставила, чтоб ему умирать было не больно. Он мяукает под землей, а мне слышно! И я поняла, да я же ему не помогаю, а еще сильнее мучаю!.. Так жалко мне его стало, что я вырыла котенка и, не побоявшись мамы, принесла домой. Она у нас кошек не любила. А когда я ей рассказала ей о котенке, то мама разрешила ему жить вместе с нами. Из него, знаете, потом какой котище вырос, красавец!.. И мама его любила, и папа, и я, мы его Мурзиком звали… Я вот сейчас думаю, а что если бы я котенка замучила, а? Наверное, из меня бы никогда хороший человек не получился, а?

- Точно, Томка Горюнова! – со злорадством усмехнулись детдомовцы. – Выросла бы из тебя стерва, вроде Отто Дрянке!.. Он же прямо-таки удовольствие получает, когда видит, как другие мучаются. Уж он-то ни одного котенка и щенка в детстве замучил, раз таким мучителем стал.  

- Это повар у нас в коммуне, - объяснили они хуторским. – Скотина фашистская! Привязался к нам … заботник! Хотел, чтобы перед ним мы за объедки на задних лапках ходили, Гитлера его и Великую Германию любили. Они наших отцов и матерей в Севастополе поубивали, дома наши разбомбили, а мы их должны любить.

- Чтобы не напоминать вновь о Витьке Гамаюне – рассказывать о засадах у кукурузы и фасоли, какие устраивал Дрянке, - детдомовцы не стали.

- А вы почему все время молчите? – спросил Кольку и Сашку Леша Бесфамильный. – Что-то вас, я вижу, и в хуторе никто не знает. Откуда вы, все-таки, взялись?   

- Мы вам объясняли, вы не поверили, - ответил Колька.

- С неба, что ли?! Так мы вам и поверили. А ну давайте, раскалывайтесь! Может, вы шпионы какие!.. Они у нас вчера утром появились, - объяснил Леша хуторским. – Утром мы вышли из котельной проветриться, а они – бац! бац! – и вправду с неба упали. И вместе с ними железяки какие-то. Говорят, что летели на каком-то корабле, сражались с фашистским самолетом и сбили его тараном. Но и сами потерпели катастрофу, с обломками корабля на землю свалились. Наши воспитатели их за контуженных приняли, из хутора.

- Мы их сроду не видели в хуторе, - приглядевшись к мальчишкам, сказала Полина. – В первый раз видим. Откуда вы, правда, ребята?

Командир и второй пилот корабля «Бомбар-1» переглянулись: вот и для них настала минута признания! С чего и как начать?

- Откуда? – допытывалась Полина, глядя на них своими бархатными глазищами. – Нам теперь все время быть вместе, чтобы выручать и поддерживать в беде, мы о друг друге должны знать все.

Права Полина! Нельзя теперь им экипажу «Бомбара», темнить и жить среди ребят инкогнито.

- Из Ростова мы, - первым начал Сашка, мотнул головой на детдомовцев. – Они из Севастополя, а мы из Ростова-на-Дону.

- Эвакуированные, что ли?

- Нет, не эвакуированные, - продолжил Колька и, уже ничего не утаивая, рассказал все подробно, - и  том, как они построили корабль для путешествия во времени с аппаратом Сашкиного старшего брата-изобретателя, о приключениях в хуторе во время гражданской войны, и о бое с фашистским истребителем при возвращении домой, в свое время.

- Точно! Так оно и было! – перебивали его рассказ возгласами хуторские парни и девчата. – Об этом у нас все в хуторе знают.

- И про отряды повстанцев красных, которые через хутор в плавни проходили. И про пожар…

- И про Гаврилу Охримовича Загоруйко!.. Лихой, говорят, был казак.

- И в плавнях наши с ним ховались, мать мне рассказывала. Она девчонкой была, но все помнит.

- Ну все-все точно! И набатом народ какие-то хлопчики созвали, а потом куда-то делись.

Кольку уже не слушали, хуторские вспоминали, что они знали от своих родителей.

- А вот куда делись набатчики, а?

- Да мы же по канатной подвесной дороге вниз съехали, - успел ответить Сашка. – Вначале я, потом Колька. Вот было здорово!

- И газы в колокольне пущали! – не слушали его. – Богатеи рассказывали, потом они три дня чихали и отплевывались чем-то белым.

- Это мы их дустом! Что комаров травят.

- Как комаров?! – засмеялись хуторские. – Ну вы даете, пацаны! Вы, выходит, их как тараканов травили?!

- Молодцы, хлопчики! С такими… на какую угодно операцию можно идти, верно, Полина?

- Ты гля на них, а?! – удивлялись вокруг. – Герои! Честное слово, настоящие герои!

- Значит, вы из будущего к нам прилетели, - как бы подводя итог, произнесла Полина Гамаюн и все замолчали. – Прилетели к нам из тех лет, когда войны и в помине не стало.

- Нет, о Великой Отечественной войне у нас помнят всегда, - ответили мальчишки. – У нас лозунг такой: «Никто не забыт и ничто не забыто!» В День Победы мы в военной форме у Вечного огня погибшим в почетных караулах стоим. С автоматами!.. Настоящими!..

- Фью! Фью!.. – присвистнул с восхищением Леша Бесфамильный. – Житуха!.. Значит, вы с нами нечаянно оказались? Вам можно было с нами и не быть, но вы ввязались в бой с истребителем и потому среди нас оказались, в плен к немцам попали.

- Выходит так, - со вздохом согласился Сашка.

- Ну и правильно! – одобрила Полина. – Правильно вы поступили, что на фашистов набросились.

- Конечно, правильно, - произнес Леша. – Они же настоящие пацаны! - протянул руку. – Давайте свои пять. Мы теперь с вами друзья до гроба, в огонь и в воду за вами пойду.

Нашим мальчишкам протягивали руки все ребята – и детдомовские, и хуторские. Крепким рукопожатием они скрепляли клятву в верности и дружбе наперекор врагу. И лица у всех сияли улыбками, словно не сидели они запертыми под фашистским конвоем, были свободными, жили в победном послевоенном дне.

- Вот бы вам с братишкой моим интересно было бы встретиться и поговорить, - произнесла Полина печально. – Выходит, прав Витёк, и он мог что-нибудь путное сотворить… вроде вашего корабля…

 На это ей ничего никто не ответил, не опечалился, как бывало всякий раз прежде, когда речь заходила о смерти ее братишки. Горю и унынию теперь не давали овладевать собой: завтрашний день их не пугал, небезнадежным казалось будущее.

- Эх, выбраться бы нам только отсюда, - проговорил за всех Леша. Добавил с угрозой: - Уж мы бы рассчитались с Дрянке- гадом за все – и за Витька Гамаюна, и за Ижжажарика, и за Гро Афанасьевича, нашего детдомовского отца.

 

Ночные гости

Снилось Сашке радостное и светлое – родительский дом в родном городе, будто сидит он под уютным светом торшера напротив телевизора, на мягком диване, в тепле и неге…

Проснулся он от толчка в бок. Ошалело вскинулся – вокруг тьма как в могиле, шепот, шорохи, - где он, что с ним?

Когда вспомнилось все – детдом, Дрянке, Гамаюн, неволя, - все тело заныло от тоски и боли. Как хорошо было ему во сне, зачем разбудили?

Печь давно погасла, вокруг шевелились, о чем-то шептались.

- Тихо, - шепнул ему Колька. – Слушай…

Сашка прислушался. В ночной тишине, отдаваясь гулким эхом в пустом помещении, слышался каждый шорох и вздох. Снаружи, около двери, чудилась какая-то возня… Брякнул засов, со скрежетом начала осторожно открываться дверь…

Все хуторские и детдомовцы сжались в кучу, смотрели туда, откуда доносились звуки.

В клуб вошли.

Дверь закрылась.

Тьму, будто лезвие кинжала, прорезал острый луч электрического фонарика., пошарил по полу, наткнулся на ребят у печки.

Узники зажмурились от яркого света, прикрывая руками глаза и пытаясь разглядеть тех, кто вошел в клуб.

- Всем оставаться на местах! Сидеть тихо! - негромко от двери по-русски и через паузу добавили: - Не бойтесь, пришли свои.

Вспыхнул второй фонарик, осветил впереди стоящего человека. Рослого и плечистого парня в белом и длинном маскировочном халате. На груди у него висел наш автомат с круглым диском.

Глубокой ночью в клуб вошли действительно наши, красноармейцы!..

- Повторяю приказ, шум не поднимать. Сейчас вы все разойдетесь по домам. Где тут детдомовцы?

- Мы здесь, - ответил за всех ребят Леша Бесфамильный и поднял руку.

- Хорошо. Первыми будут выходить хуторские. Кто среди вас старший?.. Старший, спрашиваю, есть?

- Есть, есть, - ответила Полина Гамаюн, поднимаясь с лавки.

- Ой, Йоськины дети!.. Та еще и дивчина! – удивились у двери. – Та такая гарная! Как тебя зовут, девушка?

Говорил не рослый автоматчик, а тот, что стоял за ним. Звонко и распевно, наверное, молоденький паренек.

- Полиной кличут, - ответила, смутившись, Гамаюн.

- Запомним! Завтра в гости придем, - пообещал голосок.

- Прекрати, Негодаев! – оборвал его автоматчик начальственно. – За тобой нигде не успеешь.

- Слухаюсь, товарищ сержант.

Сержант приказал:

- Поднимайте своих людей, Полина, и ведите сюда.

Когда хуторские собрались вокруг сержанта, им приказали:

- Выходить будете по одному. По хутору расходитесь бесшумно, лучше – короткими перебежками. Придя домой, спрячьтесь. Завтра войдут наши войска. Задача ясна?

- В ответ послышались всхлипы, радостные приглушенные возгласы:

- Родненькие!.. Миленькие!.. Наконец-то мы вас дождались.

Это говорили девушки-певуньи, будущая учительница и летчица.

- Вам что начальство приказало?! – звонко и насмешливо заговорил вновь невидимый во тьме Негодаев. – Плакать и радоваться будете завтра, сейчас рот на замок и – форвертс, вперед, значит. А вы, Полиночка, ждите завтра гостей. С подружкой нас ждите, я с сержантом приду, он у нас тоже холостой, неженатый.

- Негодаев, ты опять? – остановил сержант. – Гаси фонарик. Выходите, ребята.

Фонарики погасли, дверь отворили…

Морозный воздух, колючий, острый, расползаясь по полу, начал заполнять клуб.

- Теперь вы валите сюда, братишки и сестренки, - шепотом позвали детдомовцев.

Тесной ватагой ребята стояли уже у двери.

- Значит так, братишки, - заговорил с ними сержант. – Мы разведка, пришли узнать, что у вас тут и как. Прислала нас за вами ваша воспитательница. В хутор мы не собирались, тут работали другие ребята, но она нас уговорила вас выручить. Сейчас вы выйдите и дуйте к себе в коммуну. Знайте, там еще немцы, так что будьте осторожны.

Ребят во тьме огладили по головам, спросили:

- Добежите, не замерзнете?

- Не замерзнем, - ответил за всех Леша. – Мы из Севастополя, ко всему привычные.

- Вот и хорошо, братишки-морячки. Тогда – форвертс!.. Выходите без шума, сразу не разбегайтесь, чтобы поодиночке не попасться, бегите кучей. На приступках наткнетесь… на чучело, не пугайтесь, ферштейн?

Держась друг за другом, мальчишки и девчонки пошли на улицу. Разведчики за их спинами переговаривались:

- Так, сержант, возьмем с собой чучело, а? Авось по медали за «языка» заработаем.

- Нужен он тебе, тащить на себе, - сердился сержант.

 – Та смирный же попался и законопачен хорошо, лежит, не ворохнется. Не язык, сказка! Из каждой бы разведки таких на своем горбу таскать.

- Ты, Негодаев, вроде нашего старшины Гриши Загоруйко, готов все, что не подвернется под руку, в роту тащить.

- Да жалко же, когда еще такое смирное чучело попадется.

- Жалко, жалко… У пчелки, знаешь, где жалко? То-то же, хозяйничек. Пойдем без «языка», все ж ясно. А налегке мы мигом у своих окажемся.

На улице было нестерпимо холодно, сквозь кеды ноги Кольке и Сашке прямо-таки обжигало морозом, так что они вынуждены все время, пока выходили из клуба детдомовцы, приплясывать на церковных приступках.

Вокруг не светилось ни одного огонька. В темно-синем небе горели лишь крохотные и острые звездочки, дома под ними во тьме едва угадывались черными глыбами.

Черной тенью темнела и виселица, раскачивающийся на ней человек… И еще у дверей – куль, связанный часовой.

- Ну что, сержант, возьмем? – спросил вновь Негодаев

- Ты опять за свое?

- Да жалко же, без пользы замерзнет.

- Писарская твоя душа!.. Они вон что творят, а ты… жалеешь. Затащи его в помещение, если ты такой чувствительный!.. – и в сердцах сержант добавил: - Чтоб я тебя хоть раз еще взял с собой!..

- Вы всегда так говорите, а как в разведку идете, меня берете, - с натугой говорил Негодаев, втаскивая часового в клуб. – А что пожалел, так ведь не в бою я ж с ним встретился.

На это сержант ничего не ответил. Большой и сильный, он сгреб ребят ручищами на паперти в кучу, дохнул на них родным и приятно-сладостным запахом овчины и махорки, попрощался:

- Летите, братишки. Утром мы – сразу к вам, чтобы немцы у вас ничего учинить не успели. Ферштеен? Тогда – форвертс!..

Ребята скатились вниз с приступок. Выстраиваясь друг за другом гуськом, они припустили, что есть духу, вдоль по хуторской улице к окраине. Согреваясь на бегу, Колька думал о старшине Загоруйко, о котором в разговоре с Негодаевым обмолвился сержант. Интересно, кто это? Однофамилец ему или какой-либо хуторской родственник?

 

 Детдомовская буза

Встретила их Елена Ивановна. Она, наверное, после прихода разведчиков всю ночь не спала: ждала ребят у дверей котельной.

- Родные мои!..- говорила она, обнимая всех по очереди и прижимая к груди. – А я уж извелась вся, вас ожидая. Идите быстрее к котлу, у вас же душа к костям примерзла.

- Д-да нет, - не попадая зуб на зуб, ответил ей Леша. – М-мы все время бежали без остановки.

Разговаривал он как Ижжажарик.

- Вот и хорошо! Вот и славно!.. Счастье-то какое нам выпало, - приговаривала Солнцева, забираясь на нары к малышам. – Я теперь и заснуть смогу.

- Елена Ивановна, немцев много осталось в коммуне? – поинтересовался Леша.

- Да человек около десяти с Ранке. Все куда-то на машинах уехали вечером. А ты что задумал, Леша?

- Рассчитаться с ними.

- Леша, не смей, слышишь?! – встревожилась Елена Ивановна. – Что вы, дети, можете сделать им, взрослым, вооруженным людям?.. Утром наши пообещали прийти, они с ними управятся.

- А мы, значит, сидеть здесь будем? Ждать!.. Ну, не-ет, - протянул угрюмо Леша. Он уже отогрелся у котла, говорил не заикаясь. – У нас с фрицами, особенно с Дрянке, свои счеты, Елена Ивановна. Извините, но мы вас до утра не будем слушаться: у нас буза начинается. Так ведь, пацаны? – спросил он Кольку и Сашку.

Мальчишки, хотя и не поняли, что такое обозначает по детдомовски «буза», но кивнули вместе со всеми. Буза, вероятно, это нечто вроде той катавасии, какую они устроили хуторским богатеям во время гражданской войны.

- Ох, боюсь я, ребята, за вас, - произнесла Елена Ивановна. – Я понимаю вас, но боюсь.

Отговаривать она не стала, то ли потому, что знала, когда детдомовцами овладевала буза, с ними невозможно сладить, то ли считала, что за смерть Ижжажарика и Гро Афанасьевича с немцами ребята должны рассчитаться сами.

- Вы не бойтесь за нас, Елена Ивановна, - успокоил ее Леша. – Мы их только запрем в корпусе, чтобы они нам детдом не спалили. Вот и все.

Солнцева промолчала. Она так и не прилегла к спящим малышам, сидела на нарах, низко опустив голову и сложив молитвенно руки у себя на коленях.

- Действовать, пацаны, будем так, - сказал ребятам Леша. – Сейчас все выйдем, возьмем колья в винограднике, подопрем ими ставни и двери в корпусе, где ночуют немцы. Они нам кутузку в клубе устроили, а мы им – в нашем спальном корпусе! А если немцы вдруг как-нибудь сумеют вырваться на улицу, мы на всякий случай деревья перед корпусом проволокой на уровне ног опутаем. Я знаю где мотки тонкой проволоки лежат. А грузовой машине мы скаты попротыкаем. Немцы из коммуны не должны уйти, особенно Дрянке!.. Вооружимся все кольями. Ясна задача? – спросил Леша в заключение и скомандовал, как сержант-разведчик: - Тогда – форвертс! Айда за мной.

Леша Бесфамильный изложил план бузы четко и кратко. Он, очевидно, его продумал, когда бежали из хутора. Паренек он что надо! Серьезный, вдумчивый и одновременно – стремительный, неустрашимый, настоящий моряк-севастополец!

- Девчонки могут остаться, - сказал он. – Мы и без вас обойдемся.

- Почему это? – возмутилась приземистая и крепкая девочка, которая рассказывала о котенке. – Почему мы должны остаться? Мы тоже пойдем!

Леша посмотрел-посмотрел на нее – девчонка смотрела на него исподлобья, набычившись, своей круглой стриженой головой.

- Это тебе говорит Томка Горюнова, а ты, Леша, знаешь меня. Я если сказала, то так и будет!

- Ладно, с тобой, Томка, спорить – нужно белены объесться, - согласился Леша. – Вы будете на атасе стоять, смотреть и наблюдать за всем, чтоб мы не влипли. Только знай, Горюнова, что на атасе ты не перед налетом на сад или на бахчу стоишь, не лезь к нам, ясно? А то я знаю тебя, разбойницу, всегда ты впереди нас оказываешься.

- Мое дело, где мне быть! – грубым голосом ответила Горюнова.

- Леша, смотри, только не предпринимай ничего опрометчивого, - предупредила Елена Ивановна. -  А ты, Тамара Горюнова, будь умницей, слушайся Лешу. Буза бузой, но вы всех нас можете под удар подставить. Умоляю, берегите себя и помните о малышах.

- Хорошо, Елена Ивановна. Вы думаете, я об этом не знаю? Это будет очень тихая и осторожная буза. А с Томкой, если она начнет своевольничать, я буду поступать как с пацаном. Она пацаном хочет быть, вот с ней я и буду так поступать. Слышала, Горюнова?.. А вы здесь запритесь, Елена Ивановна, и никого, кроме наших, не пускайте. Девчонки вам все будут докладывать. Старшим среди них назначаю Горюнову. Форвертс!..

На дворе тихо и спокойно. Ветер к концу ночи улегся, небо начинало разъясниваться, превращаться из темно-синего в блекло-голубое. Звездочки перед утром потихоньку гасли и теперь едва заметны.

Дали  плавней за кручей виделись далеко, но неясно, еще затягиваясь сиреневыми сумерками.

Сиренево и призрачно и во дворе коммуны, в сквере, в частоколе пирамидальных тополей и развесистых каштанов. Деревья зябли в холодном утре, под их голыми ветвями на белом снегу синим кружевом раскидывались тени…

Тела Гро Афанасьевича и Ижжажарика Елена Ивановна, вернувшись из хутора в коммуну, с ребятишками перенесли под стену котельной. Страшно и зябко смотреть на них, полураздетых, темных и неподвижных под открытым небом.

Девчонок Леша Бесфамильный расставил по углам котельной. Отсюда хорошо просматривалась вся территория коммуны между спальными корпусами и школой-столовой.

Ребятам он приказал вначале выбрать колья с рогулями на конце, а затем – вроде дубинок, чтобы глушить ими немцев, если им удастся вырваться из корпуса. С Колькой и Сашкой он пошел на разведку в сквер – между корпусами и столовой. После признания в клубе их Леша крепко зауважал, считал самыми надежными и смелыми.

Немцы ночевали в старом корпусе, оставшемся еще от помещика – немецкого колониста, - приземистом здании с толстенными, вроде церковных, стенами и ставнями на всех окнах. Из боязни перед партизанами ставни немцы ночью и днем всегда держали закрытыми. Открыто было лишь одно окно на веранде у входной двери.  

Прячась за стенами, мальчишки обошли вокруг корпуса. Часовой сидел внутри помещения, напротив окна, за столом, на котором желтым огнем горела керосиновая лампа. Немец спал, положив голову на стол и зажимая между ног автомат.

- Окном и займемся в последнюю очередь, - шепнул мальчишкам Леша.

Почему так решил, он не объяснил, хотя именно с открытого окна и нужно бы начинать, чтобы сразу же отрезать немцам выход. Может, Леша хотел у выхода устроить засаду? Чтобы глушить дубинками?.. Колька и Сашка оспаривать его план не стали, они целиком во всем доверяли Леше Бесфамильному. Раз он так решил, значит так нужно.

К ним направлялись ребята с кольями и мотком проволоки.

Началась работа!..

Вместе с Лешей Колька и Сашка принялись подпирать кольями шлямбуры ставен, так, чтобы изнутри невозможно было вытолкнуть шкворень и открыть окно.

Оставалось самое опасное – окно и дверь на веранде. Для выполнения этой операции Леша позвал на помощь еще одного мальчика. Колька и Сашка осторожно и одновременно должны были закрыть обе половинки ставен, а мальчик – подпереть их колом. Дверь на себя взял Бесфамильный.

Все получилось так, как задумывалось, - часовой не проснулся. Немцы в спальном корпусе оказались запертыми.

Тем часом кипела работа и в скверике среди тополей и каштанов. Тонкой сталистой проволокой мальчишки опутывали стволы деревьев, натягивали ее до звона. Проволоку в сереньком свете рассвета трудно заметить, детдомовцы сами, забывая о заграждении, спотыкались о них не раз и растягивались на снегу. То ли будет, когда немцы спросонья и в панике начнут выскакивать из корпуса!

Выбраться из здания они могли в двух случаях, - или как-либо проломить дверь или через чердак и слуховое окно. Но вход на чердак, по словам Леши, находился в конце коридора, заваленного до самого потолка железными койками, какие остались от прежних жильцов коммуны.

Все ребята выполнили быстро и бесшумно. Оставалось последнее – обезвредить машину, проткнуть ей скаты. Мальчишки, бегавшие по заданию Леши к хозяйским постройкам, доложили, что грузовика в гараже нет!..

Услышав об этом, организатор бузы помрачнел, задумался. Выходит, автомашина еще должна приехать в коммуну!.. Увидев колья, немцы тотчас догадаются, чьих это рук дело. Как быть?

Как быть с малышней и Еленой Ивановной? Они-то, кто постарше и собрался во дворе, разбегутся и спрячутся. А куда деваться с детьми Елене Ивановне  Солнцевой?

Буза принимала опасный оборот.

Очень опасный.

Смертельный!..

- Вот что, - решила за Лешу Тамара Горюнова. – Я с девчонками буду дежурить у хозяйских построек. Как только из хутора покажется машина, мы вам сообщим немедленно. А вы сразу же переправляйте малышей в детдомовские схоронки. Понял, нет?

- Понял, понял, раскомандовалась! – оборвал ее недовольно Леша. – Без тебя бы не додумался.

- Без меня бы ты с пацанами дежурил у корпуса, чтобы немцев дубинками глушить. Сейчас все иначе нужно делать, как Елена Ивановна просила, - помнить о малышах. Ну, пошли девочки, - сказала Горюнова и вразвалку по-моряцки направилась от котельной. Обернулась, предупредила: - Смотри, Лешка, за малышей мы с тобой отвечаем. Как свистну – вы сразу же со всеми в схоронки бегите.

Колька и Сашка знали от детдомовцев, что схоронки – это пещерки под обрывом, где ребята коммуны когда-то прятали ворованные в саду яблоки и отсиживались после налетов и проказ от воспитателей в безопасности. В каждую из схоронок могло вместиться по два-три малыша.

- Вот же, елки-моталки! – с досадой произнес Леша, когда девчонки с Горюновой скрылись среди сараев. – Как я сразу не догадался посмотреть машину?! А теперь – чего угодно жди…

Все мальчишки, стоящие вокруг него, почувствовали всю  тяжесть ответственности, какая легла на их плечи за судьбу всего детского дома. Что они могут сделать дубинками против вооруженных автоматами немцев?!

Колька и Сашка молчали: операция началась и переигрывать ее уже поздно.

Остается одно – дежурить во дворе и ждать наших. Конечно, могло быть все проще, если бы у них имелось оружие и они могли обращаться с ним. Не потребовались бы ни проволока, ни колья… Гранату бы они швырнули в часового, а немцев, когда они начали бы выскакивать из корпуса, - тр-тр-тр! – расстреляли из автоматов.

Сашка сказал об этом Леше Бесфамильному.

Леша усмехнулся. Усмешка у него получилась не едкой и насмешливой, а грустной. Как у взрослого человека, который вынужден выслушивать советы мальчишки-несмышленыша.

Сашка под взглядом Леши сконфузился. У него под носом от холода висела сосулька.

- Ты, я вижу, мечтать любишь, - сказал Леша. – Все у тебя с если бы да кабы… Я уже тебе в клубе говорил, что тогда бы во рту у людей росли грибы. Гранаты!.. Автоматы!.. Иди лучше в котельную греться, а то у тебя под носом сосулька замерзнет.

Строго предупредил:

Елене Ивановне ни слова, ясно?! Ей и так из-за нас досталось. Авось все обойдется без шума.

Но без шума, в любом случае, теперь не могло обойтись. Когда Сашка вновь оказался рядом с Лешей, из спального корпуса уже доносились крики, стук в дверь, словно ее пытались высадить таранным бревном. В корпусе будто пробудился и в неистовстве бился дикий зверь. 

  - Ну все, - сказал посиневший от холода Леша. – Проснулись, гады.

В корпусе глухо резко грохнул взрыв. Дверь или окно немцы уже пытались проломить гранатой.

- Полундра! – крикнул в котельную предводитель детдомовской бузы. – Всех на улицу!.. В схоронки!..

Неизвестно, чем бы буза закончилась, если бы не прибежала Тамара Горюнова.

- Наши!.. Наши идут!.. – сообщила она, плача и смеясь одновременно. =- Сейчас будут здесь.

И верно, из-за сараев короткими перебежками начали выскакивать наши красноармейцы в серых шинелях. В шапках со звездочками, с автоматами в руках. Впереди них бежали офицер в фуражке и усатый старшина со смоляными казачьими усами.

- Где немцы? – спросил мальчишек офицер. Левая рука у него висела на груди перевязанной, в правой – он держал пистолет.

Леша Бесфамильный показал на старый корпус, выкрикнул:

- Они там. Мы их заперли.

- Айда хлопцы, ай да удальцы-казачата! – на бегу обрадовано бросил им старшина. – Мы их счас скопом возьмем.

Наши автоматчики, уже не таясь, бросились в скверик и в тот же миг все попадали в снег.

- Черт! – выругался офицер, поднимаясь. – Да тут же пацанва  линию Маннергейма устроила!..

Перепрыгивая через проволоку, они вместе с автоматчиками окружили корпус. Вскочив на веранду и спрятавшись за простенок у двери, офицер закричал по-немецки:

- Вы окружены! Сопротивление бесполезно, сдавайтесь!

Из корпуса ничего не ответили. Грохнул только вновь взрыв.

- Фойер! Огонь! – скомандовал офицер, и в дверь тотчас впилось несколько автоматных очередей.

 В корпусе затихли.

- Сдавайтесь! Хенде хох! – вновь – крикнул офицер. – Сопротивление бесполезно!.. Сейчас я открою дверь, выходите по одному, без оружия и с поднятыми руками.

Здоровой рукой он выбил из-под дверной ручки кол. Прикрывая его, дверь распахнулась и на веранду выскочил здоровенный немец в прорезиненном плаще с автоматом в руках. Не успев открыть огонь, он тотчас свалился после короткой очереди.

Его примеру уже никто не последовал. Немцы начали выходить с поднятыми руками. Некоторые из них были, хотя и в сапогах, но в подштанниках.

Вышло восемь человек.

- Аллес? Все? – спросил офицер, выходя из укрытия.

Немцы, взятые на прицел автоматчиками, закивали, вразнобой ответили: - Я, я! Аллес, все!

Дрянке среди них не было!

Офицер махнул солдатам, чтобы пленных отвели в сторону, а сам с двумя автоматчиками нырнул в открытую дверь. Вслед за ним кинулись и мальчишки.

В корпусе темно от едкого тротилового дыма, оставшегося от взорванных гранат. Ничего не видя впереди себя, Колька и Сашка бежали за Лешей по узкому и длинному коридору. Кроватные сетки и спинки валялись в беспорядке по всему коридору. Стопку коек под потолок успели-таки разобрать, из открытой наверху ляды проникал свет…

- Быстро! На улицу! – закричал Бесфамильный Кольке и Сашке, а сам стал карабкаться по штабелю кроватей к открытому люку.

Наши мальчишки стремглав бросились назад, к выходу. Выскочив во двор, они мельком увидели, что в сквере уже стояла со всеми детьми и Елена Ивановна Солнцева. Не говоря ей ни слова, они побежали вдоль корпуса к фронтону здания, где находилось чердачное окно.

Окно было настежь распахнуто!

Из него выглядывал Леша, кричал:

- Дрянке здесь нет! Ищите его внизу! По следам ищите!..

По каким следам, если снег под фронтоном выдуло ветром со смерзшейся в камень земли.

Выбравшись наружу, Бесфамильный спрыгнул вниз.

- Он где-то здесь. Ищите его, все ищите! – в бешенстве закричал Леша на сбежавшихся сюда детдомовцев.

Ребята рассыпались по двору. Дрянке нигде не обнаруживался. Он будто провалился сквозь землю! Не растворился же он в воздухе?!

- В чем дело, хлопцы? – спросил Лешу Бесфамильного усатый старшина. – Почему паника такая?

- Да самый главный гад сбежал! – ответил ему Леша, озираясь вокруг безумными глазами. – Нам он вот так нужен! – и полоснул себя ребром ладони по горлу.

- Они мучителя нашего ищут, - пояснила старшине Елена Ивановна. – Из-за него вчера наш мальчик погиб и завхоз. Изверг проклятый, привязался к детям!..

Дрянке никуда далеко не мог убежать, для этого у него не оказывалось времени. Он прятался где-то здесь между корпусами и столовой, но где? В считанные минуты севастопольцы осмотрели все углы и закоулки и все-таки нигде не отыскали коротышку-повара.

Леша Бесфамильный, вертясь во все стороны, чуть не плакал от обиды и неутоленной мести. Вдруг он замер от внезапно пришедшей мысли, на цыпочках подбежал к собачьей будке-конуре, что стояла пустой на углу спального корпуса.

- Герр хунд! Косподин собака! – заговорил он голосом Отто Ранке, пристукивая костяшками пальцев по дощатой крыше конуры. – Геен цу мир, либер хунд, мой любими лошад!  Выходи ко мне, моя любимая собака!

В конуре кто-то и вправду зашевелился, из нее, пятясь задом, вылез, действительно, Отто Ранке! В короткой курточке, в трикотажных голубых кальсонах, без шапки и босой.

- Майн либер киндер!.. Майн либер!.. – заговорил он, заикаясь и близоруко прищуриваясь. Очки он потерял и теперь ничего не видел. – Я вас заботится, я вас любью!.. Я ваш самый гросс, самый ест большой друг, комрад!

Лучше бы он ничего не говорил, потому что все детдомовцы, услышав его голос, с дикими криками и визгом бросились к нему и еще мгновенье – его бы растерзали.

- Дети! Дети! – закричала Елена Ивановна, кидаясь к Дрянке и разбрасывая перед ним руки. – Успокойтесь, дети, слышите?! Вы же не звери, вы люди, вы ведь человеки!..

В воздухе над головами ребят сухо затрещала автоматная очередь. Это строчил старшина. Ребята оцепенели.

- Я заботится, отшень! Сильно!..- канючил свое Дрянке. – Я вас питайт, кукуруза, фасол привозил, ви это знайт, помнит!..

- Врешь, гад! Это Витёк Гамаюн привозил, вы его повесили, гады! – взмахнув колом, бросился к немцу Леша Бесфамильный. – Он привез на тачке. А ты мучил нас и врал!..

Старшина выхватил за шиворот из ребячьей толчеи Дрянке, вздернул вверх.

 - Вот это шпендик… изверг? – со смехом спросил он всех и встряхнул коротышку-немца в воздухе. – Да вы об него… сейчас только руки испачкаете.

Дрянке от страха уже не визжал, а верещал как пойманный заяц.

- Григорий, прекрати, - сказал тихо старшине подошедший офицер. – Слышишь, Загоруйко!.. Здесь же дети.

- Вот именно, товарищ капитан, - сказал старшина Григорий Загоруйко и швырнул Дрянке к пленным так, что тот полетел к ним кубарем. – Потому, товарищ капитан, и самосуда не допускаю.

Лешу Бесфамильного бил озноб. Отнимая у него кол, Елена Ивановна уговаривала предводителя детдомовской бузы:

- Лешенька, милый, успокойся. Ты же, я знаю, очень добрый мальчик. Зачем тебе нужно это ничтожество, об него, действительно, можно только руки выпачкать. И все равно ведь… ни Гро Афанасьевича, ни братишку своего Ижжажарика не вернешь живыми…Побузил, Лешенька, и хватит.

Повернулась ко всем севастопольцам, объявила:

 - Все, ребята, все. Кончилась ваша буза, я ее прекращаю.

Детдомовцы, еще не остыв, старались на воспитательницу не смотреть, уклонялись от ее рук. Колья у них Елене Ивановне приходилось отбирать силой. Страшными они становились в своем сиротском гневе, когда вот так все, как один человек, испытывали ненависть к тому, кто обижал их и творил несправедливость.

Пожалуй, больше всего на свете они ненавидели ложь, притворство и несправедливость. Горя они, сироты войны, лишенные родителей и нормального детства, хлебнули столько, что, сталкиваясь с малейшей ложью и несправедливостью, их сердца не выдерживали, переполняясь несчастьем и горьким отчаяньем. Детдомовцам в такие минуты казалось, что им уже и жить нельзя на белом свете, они ожесточались и готовы пожертвовать жизнью, утратившей для них всякий смысл, но покарать своего обидчика.

- Все, все, ребятки… Все кончилось, - успокаивала их Елена Ивановна, оглаживая руками стриженые головы. – Все, детки, позади… буза, немцы, Дрянке…

Впервые за все время, какое ее видели Колька и Сашка, Солнцева вдруг улыбнулась, воскликнула с облегчением:

- А ведь мы, дети, дождались наших! Подумайте: всем детдомом выжили и не сломались!.. С освобождением вас, родные мои… хорошие…

 

 Возрождение детдома

Вот так встреча!.. Усатый-то старшина – это сын Гаврилы Охримовича Загоруйко, будущий Колькин дед! Бывший хуторской драчун и гроза всех садов и баштанов Гришка!..

Теперь это взрослый, степенный человек с синими от щетины щеками и разрубленным надвое волевым подбородком, со смоляными закрученными, как у Буденного, усами и характерным для рода Загоруйко горбатым орлиным носом. Он был почти точной копией своего отца, такой же по-украински неторопливый в движениях, спокойный и невозмутимый человек.

По-былому, как в детстве, у старшины Григория Загоруйко лишь вспыхивали в глазах озорные огоньки-бесенята, но шутливую улыбку он прятал в своих роскошных усах.

И еще – он остался таким же хозяйственным, каким рос и мальчишкой, только теперь Григорий заботился и опекал не семью с бабушкой Дуней, а роту солдат пехотинцев, ехавших на броне танков.

Когда пленных немцев увели в хутор, старшина Загоруйко распорядился, чтобы солдаты занялись сборкой коек для детдомовцев и навели порядок в спальном корпусе.

- Кончилась ваша беспризорная жизнь в котельной, - сказал он Елене Ивановне. - Перебирайтесь в корпус, будете жить, как положено.

Долбили ломами и кирками в мерзлой земле солдаты могилу для Гро Афанасьевича и Ижжажарика. Завхоза и мальчика Солнцева распорядилась похоронить в сквере рядом с могилой ребят, кто погиб при налете фашистских истребителей.

- Мы им памятник потом построим, - сказала она севастопольцам. – Чтобы мы всегда помнили о них, и что нам пришлось пережить.

В день освобождения выдалась ясная и солнечная погода, снег искрился и переливался в ярком свете, слепил глаза. Казалось, сама природа вместе с детьми праздновала радостный день, одаривала всех весенним теплом и светом.

К территории детдома подошла колонна танков Т-34, двор запрудили пушки, автомашины, повозки, сани-розвальни… Детдомовцы растерялись в многолюдье среди наших солдат и танкистов в черных комбинезонах и ребристых шлемах. Красноармейцы старались чем-либо угостить ребят, совали им в руки куски сахара, конфеты и печенье с прилипшими к ним крошками махорки.

- Будто шефы к нам в гости приехали! – сияя улыбкой, радовался Леша Бесфамильный.

Мальчишкам и девчонкам хотелось все осмотреть, пощупать танки и пушки, но… нужно было заниматься делом, - расставляли кровати, подметали и убирали в корпусе, в школе-столовой и на кухне. Начиналась у них действительно новая жизнь, они становились полноправными хозяевами бывшей коммуны, - довоенной ребячьей республики.

В обед севастопольцев накормили сытным солдатским обедом из котелков – настоящей перловой кашей со свиной тушенкой и ржаным хлебом. От сытости Колька и Сашка едва не задремали рядом с кухонным котлом, где распоряжался старшина Григорий Загоруйко.

Последними обедать пришли к походной кухне два солдата, рослый сержант и худенький паренек.

- Вот они, два неразлучных друга, Пат и Паташонок, - встретил их старшина насмешливо. – Явились они, не запылились! А кормить-то вас уже и нечем, пустой котел. Сняты вы на сегодня с довольствия, самовольщики.

- Ну-ну, Гриша, не шути так жестоко, - сказал ему маленький солдатик в длинном и болтающемся на нем, как на вешалке, полушубке. – Ты же нас без ножа режешь.

По голосу его мальчишки тотчас узнали – это же вчерашний разведчик, вызволивший их из клуба, Негодаев!

- Покорми нас, Гриша, будь ласка, а то у нас с сержантом кишки марш играют. Неужто ничего не осталось для доблестных разведчиков?

- Да для вас я сберег котелок, - добродушно уступил Гриша. – Где вот только, интересно, разведчики доблестные пропадали полдня?

- Гриша, ты знаешь, а наш-то сержант – ходок и ухарь оказывается! – уписывая за обе щеки кашу, пожаловался старшине Негодаев. – Я, понимаешь, вчера ночью чудную дивчину закадрил, а он у меня ее сейчас из-под носа увел. Мы в хутор в гости ходили, в гости. Я, понимаешь, повел его как человека, а он с моей дивчиной переглянулся и я понял, что мне рядом с ними делать нечего. Прямо онемели оба, аж боятся друг на друга смотреть, так их пронзило любовью с первого взгляда.

- У тебя во всех хуторах и станицах знакомые девчата, - смущаясь, отбивался сержант, рослый голубоглазый парень. – За тобой не успеешь, Негодаев. Должно же и мне когда-нибудь повезти…

- Нет, старшина, ты слышишь, а? Что вытворяет! Разве так товарищи поступают?! Ты бы видел эту дивчину, Гриша!.. Глаза во!.. Утонуть можно, коса до пояса, румянцем цветет, губы!.. Красавица да и только, глаза невозможно оторвать. Никогда я такой девушки не встречал, и надо же – увели!..

Он, очевидно, рассказывал о Полине Гамаюн.

- Сержант утром, как увидел ее, так наповал и влюбился. Ничего теперь не видит и не слышит.

- Да ладно тебе, - вконец смутился сержант. – Тебе теперь только дай, Негодаев, языком молоть. Отвяжись, прошу…

С котелками разведчики примостились на краю розвальней, рядом с Колькой и Сашкой.

- А что неправда, скажешь? – наскакивал на сержанта остроносенький чернявый Негодаев. – Влюбился же!.. Посмотри на себя, ты же прямо сияешь будто блин с пылу-жару. Нужно сказать, Гриша, - серьезным уже тоном продолжал он, - что любовь у них обоюдной получилась, потому я и уступил. Она ему на прощанье адресок на прощанье дала. Что я, по сравнению с ним, - так, шпендик, ни вида, ни роста. Ей сегодня не до нас… у нее братишку немцы повесили… Да. Но адрес сержант таки отхватил, переписываться договорились. Так что, сержант, если ты меня после войны на свадьбу не пригласишь, я твоим самым заклятым врагом стану. Ферштеен, сержант?

- Кто эта дивчина? – спросил Загоруйко. – Я всех в этом хуторе знаю, рожак я отсюда, до войны жил здесь, пока с семьей не перебрался в Ростов.

- Гамаюн. Полина Гамаюн.

- Добрая семья, видная у них дивчина. А погиб, выходит, Витёк, ее братишка. Жаль, живой хлопчик, озорник, выдумщик… Сколько ж людей зря в войну гибнет!.. Я вот о своих тоже ничего не знаю, чи живы они в Ростове, чи нет…

Старшина запечалился, на его лицо нашла тень, озорные огоньки погасли. Гриша в это время отсыпал из мешков в наволочки от подушек крупу для детдомовцев.

- Не отчаивайся, товарищ старшина, куда они денутся, - утешил его Негодаев. - Скоро встретишься. Мы же теперь прямиком на Ростов дунем, чтобы свои части догнать.

Гриша выделил из ротных припасов  детдому не только крупы, перловой и пшенной, но еще и всяких консервов, здоровенную пластину сала с коричневой кожицей и несколько буханок пахучего ржаного хлеба. Причем, детям он отдавал большую часть.

За продуктами пришла Елена Ивановна с ватагой  девчонок и мальчишек. Она после освобождения словно помолодела, на щеках появился жиденький румянец, вроде бы даже и седые волосы не стали так заметны. Солнцева Елена Ивановна вовсе и не была пожилой женщиной, такой ее сделала война.

Верховодила детдомовцами Томка Горюнова. Она и наволочки держала, когда старшина отсыпал крупу, и распоряжалась, кому что нести. Алеша Бесфамильный ей во всем подчинялся, возможно потому, что считал занятие с продуктами – девчоночьим делом.

Леша и Томка под стать друг другу, будто брат и сестра. Оба коренастые, широкие в кости, хотя и худые от недоедания. Они даже чем-то похожи были друг на друга, смотрели одинаково – исподлобья и по-взрослому серьезно. Сашка заметил, что Горюнова не равнодушна к Леше, всякий раз искала его взглядом, старалась быть с ним рядом. А Леша наоборот, старался отделиться от нее, быть независимым. Между ними, Лешей Бесфамильным и Томкой Горюновой, вроде бы что-то завязывалось, как у сержанта и Полины Гамаюн…

Солнцева начала благодарить старшину, прижимая одну руку к сердцу, а другой смахивая из глаз слезы, но Гриша перебил ее, сказал, что говорить спасибо надо не ему, а нашему государству, которое в первую очередь всегда заботится о детях.

- С нашим старшиной не пропадешь, - улыбаясь, говорил неунывающий Негодаев. – Так ведь, братишки и сестренки? – спросил он детдомовцев. – Это я вам говорю, я с ним со дня призыва, с сорок первого воюю. Он нас, хоть дождь с непролазной грязюкой, хоть метель, бой не бой, а всегда горячим накормит. И всегда у него все есть, хоть где питание для роты добудет. Однажды мы с ним даже к немцам ходили за продуктами. Хозяин у нас старшина, настоящий!

- Ладно, ладно тебе, подхалим несчастный, - остановил его Гриша, а Солнцевой сообщил: - Я тут, кроме постельного белья, еще и одеяла обнаружил, так что есть теперь вам и  чем укрыться. По-людски теперь заживете.

Ребята, нагрузившись оклунками с крупой, салом, консервами и хлебом, согнувшись под  их тяжестью, пошли за Лешей и Томкой к столовой. Старшина, глядя на севастопольцев в их старорусских «охабнях» из одеял, печально сказал Кольке и Сашке:

- Сейчас ваших хоронить будем. Собирайтесь. Капитан наш ротный Баев речь скажет, мы салютом проводим, все сделаем честь по чести.

Могилу солдаты вырыли посредине центральной клумбы у сохранившейся мачты, где когда-то поднимался утром и опускался вечером флаг, проводились детдомом пионерские построения. Гро Афанасьевич и Ижжажарик Бесфамильный лежали рядом с бугром свежей земли, накрытые пионерским с золотым шитьем знаменем.

Знамя и пионерский горн с барабаном севастопольские ребята сохранили от немцев в одной из пещерок-схоронок под кручей.

Пришли на похороны детдомовцы в пионерских галстуках Галстуки, оказывается, старшие ребята все время на себе носили, но прятали под тельняшками.

- Дорогие севастопольцы! – начал он свою прощальную речь командир роты, поднимая вверх голову, а вместе с ней и висящую на перевязи раненую руку. Это был худой и жилистый капитан, в фуражке и выгоревшей от солнца шинели, туго перетянутой на груди ремнями. – Сегодня у вас, ребята, радостный… и печальный день. Радостный потому, что наступило для вас освобождение от фашистского ига. И печальный – нам приходится хоронить ваших товарищей…

Капитан взглянул на Солнцеву, на минутку задумался, потом вновь взбрыкнул головой, словно освобождаясь от печальных дум, и уже твердым, суровым голосом продолжил:

- На оккупированной врагом территории вы сумели выжить сплоченным  коллективом. Честь и слава вам! Вы не уронили своего достоинства, и как будущие человеки, и как будущие граждане нашей великой страны!.. Горько нам, фронтовикам, хоронить своих боевых товарищей, погибающих в бою, но еще горше и тягостнее хоронить детей. Мы это запомним, мы обещаем вам, что подлый враг заплатит за их смерть и гибель ваших родителей сторицей. Мы его будем бить так, что он будет бежать до самого своего логова – Берлина. Победа, товарищи, будет за нами!

Командир роты отступил к солдатам. Елена Ивановна ничего не смогла сказать, только плакала и тряслась под шинелью, в какую ее одели солдаты.

Негодаев и сержант сняли знамя с мертвых, передали его ребятам. Лица Гро Афанасьевича и Ижжажарика после морозной ночи заледенели.

Солдаты опустили мальчика и завхоза в яму, накрыли их одеялом. В войну людей, оказывается, хоронили не в гробах.

Вслед за Еленой Ивановной Солнцевой детдомовцы подходили по очереди к бугорку, брали по горсти кремнистой мерзлой земли и бросали в могилу.  

Загремели выстрелы прощального салюта…

В небе сияло солнышко, жить бы да жить теперь под ним и радоваться Ижжажарику и Гро Афанасьевичу, а их вот оставляли в холодной могиле и засыпали мерзлой землей!

Когда вырос холмик, ребята, приладив знамя на флагштоке, подняли его в небо. И знамя с пионерским значком золотого шитья, словно обрадовавшись свободе и простору, весело затрепетало и защелкало от  ветра в ясном и солнечном небе.

Приветствуя флаг над возрожденным детским домом, Леша Бесфамильный заиграл на горне пионерскую побудку, словно только сейчас, после обеда, наступило утро и рождался новый день.

 

Предварительный план

- Вам нужно что-то делать, ребята, - сказал Кольке и Сашке Леша Бесфамильный, когда стало известно о рейде танковой колонны на Ростов.

- А что именно, ты можешь нам посоветовать?- с болью вырвалось у Кольки. Он все время думал о возвращении домой и ничего не мог придумать.

- Как вам попасть в свое время, не знаю, - согласился Леша. – Но делать-то вам что-то нужно!.. Думаю, что вам в первую очередь необходимо оказаться в Ростове. Вместе с аппаратом и кабиной корабля.

- Ну а в Ростове что? Нам же нужен источник энергопитания! Без него мы будем сидеть и куковать.

Леша задумался. Вид у него был такой же удрученный и растерянный, как и у Сашки. Бесфамильный искренне хотел помочь мальчишкам, переживал за них, друг он настоящий, детдомовский!..

- Хорошо. Начнем сначала, - упрямо набычившись, продолжал Леша, словно собирался протаранить лбом стену спального корпуса, возле которого они спрятались от Томки Горюновой. Стену немцы и гранатами не пробили, а Леша… собрался пробить ее лбом. – С кабиной корабля и аппаратом вам нужно быть в Ростове, а уж там как-нибудь скумекаете, чтобы попасть в свое время. Облегчается в таком варианте ваша задача или нет?

- Да, облегчается, - согласился Колька. Что-то обнадеживающее брезжило в предварительном плане действий, какой предлагал им Леша.

- Пойдем дальше. Как попасть в Ростов? Путь один – или зайцами с танковой колонной, или уговорить старшину Гришу, чтобы он взял вас с собой. Мужик он добрый, может согласится.

- Допустим, мы его уговорим…  

Колька подумал, что в крайнем случае перед Гришей можно будет полностью раскрыться. Если ему рассказать о себе все, со всеми подробностями, как они дрались на лысом кургане, раков ловили, отряд повстанцев встречали и смотрели на скачки, то он поверит. Хуторские парни и девчата поверили же им, и Гриша поверит!..

- Допустим, мы добрались до Ростова, но что мы там будем делать в феврале сорок третьего года? Без источника!

- Что это… за источник?

- Ну, источник энергопитания! Энергия нужна аппаратуре для броска во времени. Это вроде батарейки, как для фонарика, только мощнее.

Леша косо усмехнулся.

- Вы, я вижу, пацаны хоть и из будущего, но думать или не можете, или не хотите. Не хотите?.. Ну так и припухайте вместе со мной в детском доме. Вы этого хотите?

Нет, мальчишки не собирались «припухать» в детдоме. Хотя и хорошие здесь ребята, но им хотелось… в свое время. У них есть родные дома, живы родители… Говорить об этом, чтобы не причинить боль Леше, они боялись. Они уже понимали, какое самое больное место у детдомовских ребят, особенно у таких, как Леша Бесфамильный.

- Батарейки, что? – наседал на них Леша. – Что, отвечайте! Вы же в школе учились!.. У вас что здесь, в войну, окончательно все отшибло? – и, не дождавшись ответа, по складам произнес: - Ба-та-рей-ки – это ак-ку-му-ля-то-ры!.. Улавливаете теперь мысль, ферштеен?

- Ферштеен! – обрадовано завопил, подпрыгивая, Сашка. – Вот голова у тебя, Леша!.. Коль, все ж очень просто!.. Установим около своего дома в Ростове кабину корабля, подсоединим хронометр, аппарат и аккумулятор в одну цепь и… бац! Мы у себя, в своем времени!..

- Наконец-то! – засмеялся Леша. – Дошло как до жирафы. Недаром у тебя шея длинная.

Сашка собрался обидеться за свою шею, но Леша не обращал на него внимания. Он целиком был занят разработкой плана.

- Кабину корабля и все, что вам потребуется, мы погрузим на санки, их навалом осталось в детдоме. Санки прицепим к танку. Санки вам в Ростове потребуются, чтобы приехать на то место, с какого вы взлетели. Не тащить же вам все на себе.

Да, голова у Леши Бесфамильного работала здорово! Такой голове даже позавидовал бы даже Витёк Гамаюн, если бы он не погиб, то сейчас бы они вчетвером разрабатывали план полета в будущее.

Такие парни, как Витёк Гамаюн и Леша Бесфамильный, были бы незаменимы в экипаже «Бомбара-1», с ними из любой, даже самой фантастической, передряги выберешься! Сейчас, например, будто не Колька и Сашка, а Леша Бесфамильный прилетел на корабле  в войну Отечественную и теперь думал, как вернуться домой. Вот бы его взять с собой в свое время, с ним бы они натворили великих дел!..

- Леша, поехали с нами, а? – робко предложил Колька, решив коснуться и больного вопроса для Леши. – Все равно у тебя здесь нет никого из родных. Жил бы ты по очереди, то у меня с дедом Гришей, то у Сашки… Родители у нас добрые, они бы тебя запросто усыновили. Мы бы с тобой в школу ходили и еще бы не такой корабль, как «Бомбар-1», построили. Ты же башковитый пацан, зачем тебе здесь… припухать. Давай, а? И мы втроем братьями будем.

Леша, будто боясь расплакаться, заморгал, заморгал... Надежда, счастье, боль и радость одновременно отразились в его глазах. Он, очевидно, больше всего на свете мечтал, чтобы у него были родители и братья…  

- С вами? – проговорил Леша. – Можно бы, конечно… если бы не ребята… Елена Ивановна… Да и ко мне уже Томка Горюнова в сеструхи набивается после Ижжажарика. – Почему-то краснея, признался он мальчишкам. - Томке я пока не дал согласия, но она же надеется. Да и мы же все скоро в Севастополь вернемся, когда его освободят от немцев. А это знаете, какой город? У-у!.. Севастополь – по-гречески – красивый город, лучше его нет во всем белом свете.

- Ростов-на-Дону тоже очень красивый город, - заметил Колька.

- Ну и что ж, что красивый? Севастополь-то мне город родной, я без него жить не могу.

- Но тебе-то что оттого – хотя он красивый и родной?! – воскликнул Сашка. Ему страсть как хотелось уговорить Лешу поехать вместе с ними. – Да и у Томки Горюновой… может, кто из родителей найдется, мать или отец, бывает же так. А у тебя-то, может, родителей никогда и не было!

А вот этого Сашке бы говорить не стоило. Ни при каких обстоятельствах! Напоминанием о родителях, начисто забытых после бомбежки Лешей, он словно ударил его в самое сердце, в самое больное место.

Леша так растерялся, что ничего не мог возразить. У него даже губы задрожали от обиды и боли. Чтобы помочь ему отвлечься от горьких мыслей, Колька заговорил вновь о корабле и плане возвращения.

- С аккумулятором ты здорово придумал, - похвалил он Лешу. – Я бы никогда не додумался. Действительно, с аккумулятором нам может и удастся попасть в свое время. Только бы аппарат заработал!.. Ну что… пойдем собирать, что осталось от корабля?

Леша Бесфамильный молча поднялся, и они, прихватив в спальном корпусе санки, пошли к шлаковому отвалу у котельной к останкам корабля «Бомбар-1». Кабину они отделили от крыла и фюзеляжа, собрали в ней аппарат Сашкиного брата… Привязал к санкам проволокой Леша и уцелевшее крыло корабля…

- А его-то зачем? – спросил Сашка. – Лететь-то нам уже не придется.

- Для равновесия, чтобы ты иногда думал о том, когда собираешься что-либо сказать, - зло и грустно ответил ему Леша. – Мало ли что, может и потребуется…

Он уже прощался со своими друзьями. Думал о своем и прощался.

Когда все увязали на санках, Леша, словно освобождаясь от дум, рывком головы сбросил с головы капюшон охабня, сказал: - Ну что? Айда теперь к Грише?

- Айда, - согласились мальчишки. Они чувствовали себя виноватыми перед Лешей.

- Только вы молчите, я сам буду с ним за вас договариваться. А то вы что-нибудь ляпнете о своем корабле, как летели да с истребителем бились, вас на смех поднимут. Никто же из взрослых вам не поверит, а я видел, как вы с неба в шлак брякнулись. Сейчас вы просто эвакуированные из Ростова, хотите попасть домой к родителям, и все, ферштеен?

- Ферштеен, - одновременно проговорили мальчишки, радуясь тому, что Леша не затаил на них обиды.

- Погоди, - опомнился Колька. – А как ты об аккумуляторе скажешь, зачем  он нам? Нужно же сразу обо всем договариваться.

- Это уж моя забота, - отмахнулся Бесфамильный, подумав, добавил: - Скумекаю что-нибудь. По ходу дела скумекаю.

Старшину Загоруйко они нашли у широких розвальней, на которых им пришлось обедать. Вместе с юрким Негодаевым он укладывал отощавшие оклунки с ротными припасами.

- А, братишки! – увидев ребят с санками, заулыбался Негодаев. – Прощаться пришли?

- Не совсем, - ответил Леша.

- Как… не совсем? – удивился Негодаев. – Мы же уходим сейчас вот, прямиком на Ростов двинем.

- Вот потому и не совсем…

Старшина, сидя на коленях в розвальнях, выпрямился.

- Говорите яснее, ребята, - попросил он.    

- Вот эти пацаны, - указав на Кольку и Сашку, начал объяснять Леша, - эвакуированные из Ростова. К нам в детдом они случайно попали. Во время бомбежки они… с родителями разлучились. Родители, наверно, уже в Ростове, их ждут… Вы бы взяли пацанов с собой, а? Им очень нужно… домой попасть.

- Земляки, выходит, они мне! – обрадовался Гриша. – Донские казачки, ростовские уркаганчики, жиганчики!.. – Покрутив задумчиво усы, медленно продолжил: - Вообще-то, такого не полагается в действующей армии, но… если нельзя, но,.. если очень хочется, да тем более к родителям, то в принципе… можно! А что в санках у вас увязано? Барахлишко, что ли? Странное барахлишко, это скорее на кабину чудной машины похоже.

- А это и есть остатки от машины, - обрадовано подхватил Леша. – Брат у них изобретатель. Собирал… машину, пацаны ее от немцев спасали. Попали под бомбежку, вот теперь хотят с обломками добраться до Ростова.

- Тут, я как погляжу, государственное дело! – произнес серьезно старшина. В глазах его уже не горели смешинки-бесенята, не пряталась улыбка в его роскошных усах. – Нужно и вправду как-то выручать хлопцев.

- Они все шайбочки и болтики от машины собрали, а аккумулятор вдребезги…

- Аккумулятор? А от грузовика к вашей машине подойдет?

- Подойдет, подойдет, - хором закричали мальчишки. – Очень даже подойдет!..

Ну Леша, ну и мастер же он врать и придумывать на ходу!.. Как ловко у него все получилось. Повел разговор так, что ему ничего и просить не пришлось: аккумулятор предложили сами.

- В общем, старшина, у них получается, как в присказке о цыгане, - со смехом встрял в разговор Негодаев. – Не найдется ли у вас закурить, а то жрать охота и переночевать негде. И в Ростов возьмите с собой, и аккумулятор дайте.

- Молчи, балаболка, - осек его Загоруйко. – Тебе лишь бы болтать, а тут серьезное дело и домой хлопчикам надо. – Сдвинув шапку на бок, он поскреб у себя пятерней за ухом, раздумчиво проговорил: - Вообще-то, я вас могу выручить, хлопцы. Запасной аккумулятор, новый, заряженный, я, вообще-то, прихватил на всякий пожарный случай в автомастерских в Краснодаре. Если для государственного дела, то можно и пожертвовать…

- Вот и пожертвуйте, - обнаглев, наседал на него уже нахрапом Леша. – Вам он пока ни к чему, а тут… для науки требуется.

Старшина Григорий Загоруйко крепко задумался. Он, очевидно, был вообще-то не такой уж и щедрый, каким мог показаться на первый взгляд. С запасным аккумулятором он расставался с болью, будто тот прикипел к Гришиному сердцу, и Загоруйко приходилось его отрывать.

- Уговорили, - с грустью, наконец, произнес старшина. – Жаль, конечно, аккумулятор – вещь ценная, за него что угодно можно выменять. Но, если так уж надо, то уступлю для науки и прогресса.

Колька и Сашка, засунув руки в рукава охабней, стояли перед ним, согнувшись от холода.

- Вы и ехать так собираетесь, а? Вы же позамерзаете вмиг на ветру в степи! - воскликнул Гриша. – Я же вас не смогу довезти до Ростова раздетыми…

Все так хорошо начавшись, вновь повисло в воздухе!..

- А, была не была, семь бед – один ответ! – махнул рукой старшина. – Ладно! Обмундируем мы вас для рейда. Есть у меня телогреечки, валеночки и шапчонки для таких, как вы, недомерков. – По-командирски рявкнул: - Негодаев!..

- Слушаюсь, товарищ старшина! – тотчас выпрыгнул из розвальней и вытянулся по стойке «смирно» солдат Негодаев.

- Слетай-ка к полуторке. Там в углу кузова тюк с маломерной обмундировкой, вытащи телогреечки, валеночки с портянками и шапки для моих землячков.

- Сколько штук, товарищ старшина!

Гриша взглянул на Лешу Бесфамильного, в сердцах махнул рукой.

- А-а!.. Раз расщедрился, так волоки уж всего по три.

Солдатика из саней будто ветром сдуло.

- Только там флягу не трогай, - крикнул ему вслед Загоруйко. – Слышишь, Негодаев, не трогай! А то я знаю тебя… разведчика.

Через несколько минут Негодаев явился с ворохом теплой одежды. Лицо у него от бега раскраснелось, глаза сияли.

- Все-таки не послушал, приложился к фляге! – проворчал старшина, глядя как мальчишки натягивают на себя солдатские шапки, защитно-зеленого цвета телогрейки и обувают валенки. – Доберусь я до тебя, Негодаев, ох доберусь!.. Лопнет мое терпение. Считай, что наркомовскую норму перед завтрашним боем за Ростов ты принял.

Когда ребята оделись, он заулыбался, по-молодецки от удовольствия подкрутил усы, отчего они у него стали похожи на велосипедный руль.

- Вот теперь на вас и приятно поглядеть!.. А то стоят, понимаешь, как курчата. Вы же теперь в роте при танках, негоже вам быть при броне в своих костюмчиках чудных. Давайте вашу машину брательника-изобретателя, мы ее в розвальнях кошмой накроем, чтоб командир роты мне мозги не сушил, будто я чего-то для хозяйства прихватил и в коммуне. Садитесь в розвальни и сами, как капитана Баева увидите, ныряйте с головой под кошму и ни гу-гу, ясно?

- Товарищ старшина, у других частей есть сыны полка, а у нас что ж теперь? – спросил, посмеиваясь, Негодаев. – Мы вроде бы сынами роты обзавелись?

- А тебя не спрашивают, чем мы в коммуне обзавелись, - оборвал его Гриша. - Разговорился!..

- Ну что? – радуясь тому, что у них все так быстро и удачно решилось, с двух сторон подступили к Леше Бесфамильному Колька и Сашка. – Может, все-таки решишься с нами поехать, а? Гриша возьмет, ты же видишь, какой он добрый. Давай, Леша, а?

- По маши-и-инам!.. – певуче и долго понеслось из глубины двора к стоящей впереди колонне танков. – Все по маши-и-инам!..

Леша поковырял носком валенка снег у полозьев розвальней, подняв голову, твердо ответил:

- Нет, пацаны, езжайте сами, не поеду я с вами. В Севастополь мне нужно, я в моряки хочу. На родину мне надо…

- Так ты и из нашего времени можешь в морское училище поступить в Севастополе, офицером станешь! С кортиком на боку! И город будет уже отстроен, не то, что сейчас – в руинах.

- Не уговаривайте, пацаны. Каждый, наверное, должен жить по-настоящему только в своем времени. У нас еще война идет, к морякам сыном морского экипажа я хочу попасть сейчас, чтобы с немцами за Гро Афанасьевича и Ижжажарика расплатиться…

Впереди, газуя синим дымом, ревели моторы. Танки с солдатами на броне, отбрасывая гусеницами спрессованные брикеты снега, один за другим выходили в степь. Запряженные в розвальни золотистые дончаки в нетерпении били копытами, всхрапывая, оглядывались на старшину, сдерживающего их туго натянутыми вожжами.

- Ну чего вы, братишки?! – прикрикнул на ребят Негодаев. - Никак не распрощаетесь? Прыгайте в сани, сейчас тронемся.

Колька и Сашка юркнули к нему под твердую, как корж, колючую от  шерсти кошму. Кони рванули с места и понеслись в снежном облаке вслед за танками. Оглянувшись, мальчишки увидели, как Леша Бесфамильный поднял над головой руки и сцепил их замком. И они вдруг с испугом вспомнили, что они не успели попрощаться не только с Лешей, но и с его сестренкой-разбойницей Томкой Горюновой, со всеми севастопольскими детдомовцами, ни Еленой Ивановной Солнцевой…

Не попрощались с людьми, кто приютил их и спас, кого они только начали узнавать каждого в отдельности, но успели полюбить всех скопом, семьей, за их товарищескую спайку, доброту и несгибаемость…

Боль разлуки и пугающая неизвестность, ожидающая их впереди, охватила экипаж корабля «Бомбар-1» таким чувством, что глаза им застлало слезами.

Что ждало их впереди? Удастся ли им из освобожденного от фашистов Ростова попасть в свое время? Не лучше ли было бы им остаться в детдоме? Среди ребят и с Еленой Ивановной они бы не пропали, выжили…

Поздно! Все решено и нет возврата!

Снежное облако поднялось над землей, в нем утонул Леша Бесфамильный, их верный детдомовский друг, вскоре искристой замятью поднятого снега застлало и корпуса ребячьей коммуны-республики, но еще долго из степи виделось нашим мальчишкам красное пионерское знамя, вознесенное высоко мачтой в небо.

Знамя горело под солнцем красным факелом, как огонь спасительного маяка среди холодного простора безбрежной степи.

 

Вперед, на Ростов!

Беспредельной во все стороны распахивалась перед мальчишками степь с плавными увалами и балками, горделиво взметнувшимися курганами среди ровных, как ладонь, полей, речками в низинах, скованных льдом и опушенных по берегам рыжевато-розовым камышом.  Сколько же и каких легенд рассказывается в народе о каждом кургане, речке и балке!..

Степь не надоедала своим кажущимся однообразием, на нее можно смотреть и смотреть, как на море с его движущимися навстречу волнами. Будто неутомимый волшебник раскидывал перед танковой колонной ковры и шали – колхозные сады и поля, в войну заброшенные и неухоженные людьми, там и сям с обгорелыми остовами автомашин, уткнувшимся в землю дулами танков, пушек, хвостами самолетов. Мимо проплывали сожженные хутора, где черными обелисками торчали печные трубы среди разрушенных хат. Люди теперь ютились рядом с ними – в землянках.

- Гад, что натворил, а?! Сколько ж фашисты зла сотворили, а? – сокрушался старшина Гриша, оглядывая из розвальней окрестности. – Сколько ж труда надо, чтоб восстановить все, вспахать поля!.. Одни ж бабы остались с ребятней, это ж на себе пахать, самим с уцелевшими коровенками придется в плуги впрягаться!.. Пахать дернину из бурьяна сплошного! Его ж и трактором не продрать…

Негодаев слушал старшину и не перебивал. И на его озорное мальчишеское лицо нашли печаль и тревога.

Степь, где не встречалось следов войны, представлялась прекрасной. Высоченный бурьян, заросли шиповника и терна с уцелевшими черными ягодами, купы краснотала и корявого караича в низинах, одетые мохнатым инеем, искрились под солнцем, казались сказочным Берендеевым царством. Земля навевала задумчивость, спокойствие, напитывала силой. И думалось: ничего, бурьян выжгут, врежутся плугами в согретый солнцем чернозем весной, засеют землю зерном и она, возродившись, зазеленеет всходами.    

Трудно людям будет, ох, как горько и тяжко им будет…

- Родина!.. Вот она любая сердцу родина!.. – уже не произнеслось старшиной Григорием Загоруйко, а будто выпелось из самой его души нежным и певучим напевом. – Милая родина наших батьков!..

Глаза старшины повлажнели от избытка чувств, видно было, что ему до полного самозабвения дороги эти просторы, где за обрывистым увалом, уходя за горизонт низиной, простирались азовские плавни, непролазная чащоба камышей с зеркалами замерзших озер, лиманов, речек, ериков, - буйная, дикая, полная весной жизни «египетская земля»!..

- Вот вроде бы везде степь одинаковая, - говорил старшина Гриша притихшему рядом с мальчишками Негодаеву. – А она везде разная!.. Родные места узнаешь сразу, сердцем их чуешь. И нет в них особых красот, такие же в них терновники и краснотал, камыши, а вот любы они тебе так, что зареветь хочется. Кажется, нигде тебе не найти такого полного счастья, как здесь… Воюем мы за всю страну, а если копнуть поглубже, то каждый – еще и за свою деревню, хутор, станицу, город, улицу, дом... За дорогие сердцу места, где ты родился и вырос. Это дает нам силы, отвагу… Не будь у нас такой родины, были бы мы слабаками, ничем. Где уж воевать, идти в огонь, защищать страну, такую огромную, что ее и вовек не объедешь и не узнаешь… А вот без связи с кровной землицей, можешь стать и вправду ничем, вроде козявки, которая норовит поглубже щель найти и в ней схорониться. Потому как у нее ничего и нет, окромя… собственной шкурки…

Несмотря на грозный вид, старшина Гриша, разговорившись, открывался вдруг перед мальчишками нежным, думающим и душевным человеком. Слушая его, Колька и Сашка, только теперь, в пути, и начали –по-настоящему понимать Лешу Бесфамильного. Не мог поступить иначе Леша: действительно, каждый человек всерьез и полно может жить лишь в тесной связи с родиной и своим временем…

Для них, экипажа погибшего корабля «Бомбар-1» такой родиной является Ростов-на-Дону, его жилой массив… А для Леши Бесфамильного – Севастополь, даже его руины…И это хорошо, что у каждого есть своя личная, собственная родина, а у всех вместе - Родина – огромная страна…

Так и летели они по заснеженному простору, - с тихой, задумчивой исповедью старшины Гриши Загоруйко и с убаюкивающей, согревающей сердце думой о Родине.

Солнце к тому времени закатилось в плавни, на смену дневному светилу из-за синего окоема выплыла полная луна, тонкая и прозрачная в морозном воздухе, как истончившийся леденец.

Иногда колонна останавливалась, солдаты соскакивали с танков, бежали вперед, чтобы согреться при расчистке дороги в забитой снегом глубокой балке.

Пролетал в свите взводных командиров и ротный капитан Баев на буланом коне. Всякий раз, увидев его, старшина набрасывал на мальчишек край кошмы…

Во время остановок к старшине в сани садились солдаты, шутили с Негодаевым, смеялись. Сержант не приходил. Мальчишки видели его часто  в колонне около тяжелой пушки с длинным стволом, которую тащили по снежной целине четверка лошадей. Сержант, очевидно, был командиром артиллерийского расчета.

- А Димитрий-то, сержант, корешок мой, заметь старшина, нас стороной обходит, - как-то сказал Негодаев. – Видать, обиделся за дивчину.

- Да ты ж удержу не знаешь, тебе дай только посмеяться, - пристыдил его Гриша. - Ради красного словца, и мать с отцом не пожалеешь, на смех поднимешь… А у парня с дивчиной может и вправду что-то серьезное затеялось. В сердечных делах, Негодаев, нужно быть поосторожнее.

И все-таки, как не берегся Загоруйко, командир роты мальчишек заметил. Это случилось уже тогда, когда в степи начало смеркаться и небо усыпалось маленькими и колючими, будто рассыпанное просо, звездами.

Придержав коня рядом с розвальнями, капитан Баев спросил старшину:

- Григорий, ты чего это прячешь от меня пассажиров, а? Это ж надо! И из коммуны ты сумел выехать не с пустыми руками. Думаешь, меня провести, хитрован?

- Да уж больно в Ростов, к родителям просились, товарищ капитан, - ответил, смутившись, Загоруйко. – Как тут устоишь, когда ребятишки домой просятся?.. Потерялись они при эвакуации из Ростова.

- А что бы ты делал с ними, если бы с боями нам пришлось идти?

- Дак потому и взял, что знал, без боев будем идти. Наши ж прошли, мы теперь вроде обоза у головных войск, - оправдывался старшина. – Я все прикинул, товарищ командир.

- Ладно, самовольство твое прощаю по старой дружбе. А ну-ка открывай, открывай хлопчиков. Я на них посмотрю, - приказал всадник, придерживая коня на рыси. – О, да ты их даже и обмундировал в дорогу!.. Как вы тут, ротные зайцы, не замерзаете? – спросил он, когда мальчишки вынырнули из-под кошмы.

- Нет, не замерзаем, - ответили.

- Где в Ростове живете?

У Кольки чуть было не сорвалось с языка – в западном жилом массиве, но он вовремя вспомнил, что сейчас в Ростове его и в помине нет.

- Рядом с Камышевахской балкой. Около Лендворца, знаете? – выпалил Колька залпом, чтобы его не успел перебить Сашка.

- Конечно знаю. Мы соседи с вами. Я на той же окраине жил до войны, в строящемся соцгородке.

Ни о каком соцгородке Колька и Сашка никогда не слышали.

Их выручил командир.

- О соцгородке вы могли и не знать, мы его уже перед самой войной затеялись строить. У меня там семья осталась. Я по профессии архитектор, соцгородок и проектировал, и первым обживал с семьей один из новых двухэтажных домов…Жена у меня там и дочка. Дочка примерно вашего возраста, но, должен заметить, пресерьезнейший человек… моя Таня, Танюша...

Лицо у командира обветренное, пластины щек его с узластыми желваками на скулах казались черными. Даже в походе, на морозе и ветре, он не сменил фуражку на шапку, а шинель на полушубок. Спортивный, подтянутый, жилистый, в ладно облегающей шинели, припорошенной снегом и поблескивающей при свете луны и звезд, он казался сказочным рыцарем в доспехах. Портила ему вид лишь перевязанная рука, неподвижно висящая на груди.

- Товарищ капитан, так вы что, не кадровый военный? – спросил Негодаев. – А глядя на вас, этого не скажешь.

- Повоевать мне пришлось, еще в гражданскую подростком, так ведь, Григорий? - ответил командир не столько солдату, сколько старшине Загоруйко. Их, капитана и старшину, очевидно, связывала не только служба, но и давняя дружба. – Пришлось с юности пожить солдатом…

- Товарищ командир, можно вас спросить? – как всегда невпопад встрял в разговор Сашка и, уже не таясь, уселся в розвальнях.

- Да, пожалуйста, - разрешил капитан Баев.

- Вы вот сказали, что дочка у вас нашего возраста, но пресерьезнейший человек. Так?.. А почему же, когда вы в детдоме речь говорили, то назвали нас будущими человеками и гражданами? Вы что, думаете, если мы еще не выросли, так еще не человеки и не граждане своей страны?

Командир от неожиданности натянул поводья, конь присел на задние ноги, а потом завертелся вместе с седоком на месте.

- Во вопросик, а, товарищ капитан? – засмеялся Негодаев. – Вот уж действительно: «Здравствуй, племя молодое, незнакомое!..»

- Да-а, вопросик будь здоров, - засмеялся и всадник. – С вами, ребята, я вижу, нужно  хорошо подумать, прежде чем что-либо сказать.

- Вы так выразились на похоронах потому, что нас совсем не знаете, а с дочкой вам приходилось беседовать. А если бы мы вам порассказали, что видели, где успели побывать, и что передумать, то, наверное, не считали бы нас несмышленышами.         

Боясь, что Сашка разоткровенничается, Колька толкал его в бок, - мол, говори, но не увлекайся, знай меру. Ни к чему им сейчас в пути обо всем рассказывать и объясняться. Ведь столько лет прошло – Григорий Загоруйко может и не вспомнить ничего, не подтвердит их рассказ. А единственным свидетелем встречи во время Гражданской войны сейчас был лишь он один…

Один ли? Что-то неясное забрезжило у Кольки, когда капитан сказал, что ему пришлось повоевать в Гражданскую войну подростком… И опять же капитан – по профессии архитектор!.. Говорить Сашке о своей догадке было рано, но Кольку обжигало уже от сознания, что рядом с ними есть еще один свидетель их пребывания во временах Гражданской войны.

- Это точно замечено! – посерьезнев, согласился с замечанием Сашки капитан Баев. – Жаль, что у меня времени нет побеседовать с вами… Но главное, я все-таки скажу. Вероятно, быть гражданином и человеком не зависит в наше время от возраста, война всех нас, взрослых и детей, как бы уравняла и всем нам предъявила одинаковые требования. Спасибо за науку, в следующий раз в разговоре с ребятами буду помнить об этом.

- Разве только в войну взрослые и дети равны, бывают человеками и гражданами? – спросил вновь Сашка.

На это капитан и вовсе не нашелся что ответить.

- Во дают хлопчики, а, товарищ капитан?! – прыснул смехом Негодаев. – И они ж… правы, честное слово, наверное, правы! Ведь ребята, как могли, облегчили нам задачу взять коммуну. Почти без выстрелов, без раненых. А ведь могло быть и иначе…

- Григорий, за ребят головой отвечаешь, - сказал капитан перед тем, как направить коня вперед. – Мальчишки они вроде и чересчур серьезные, но ведь все-таки они еще мальчишки, потому с них не спускай глаз. Ясен приказ?

- Так точно, товарищ командир! – ответил старшина. – Есть головой отвечать и глаз не спускать.

Воинских подразделений во время похода вроде бы прибавилось. И двигались они по всей шири степи, ровной, как стол, уже не одной или несколькими колоннами, а развернутым строем. Снег здесь выдуло ветрами, землю сковал мороз, и потому танки, пушки, автомашины и запряженные в сани и телеги кони, пешие солдаты и всадники катились по степи ратью. И рать эта при свете луны и звезд казалась бесчисленной, войска будто возникали и множились из самой земли. С грозным гулом, словно, прибывающий морской прибой, волны войск катились вперед, туда, где за скованным льдом Доном высоченным валом поднималось правобережье с гордым красавцем Ростовом… Город на взгорье из низкого заречья предстояло взять штурмом.

Розвальни со старшиной Гришей Загоруйко и ротным писарем Негодаевым затерялись среди боевой техники и многолюдья. Кольке и Сашке в тепле под кошмой и в полудреме казалось, что в Ростов они возвращаются с красными повстанцами Василия Павловича… Из Ростова Василий Павлович ушел со своими товарищами, уступив темной и жестокой силе, а теперь возвращался, многократно приумножившись, для того, чтобы темную силу фашизма окончательно уничтожить и победить. Где вот только среди этой грозной рати сам Василий Павлович и его сын, трубач-мечтатель?..

Ночевать остановились поздно вечером в каком-то маленьком степном хуторке под городом Батайском, в котором вроде бы не осталось ни одного хуторянина и потому в хатах распоряжались солдаты.

На ночевку артиллерийский расчет сержанта Дмитрия пришел в хату, где остановился старшина Григорий Загоруйко. После ужина артиллеристы тихо разговаривали, вспоминали, как жили до войны, мечтали, как будут жить после Победы. Для них в разговорах существовало лишь прошлое и будущее, о том, что происходит с ними сегодня, сейчас, и что их ждет завтра, они не произносили ни слова.

Сержант на Негодаева за Полину Гамаюн все-таки не обиделся, Дмитрий разговаривал и с шутником-писарем и со старшиной. Не подшучивал теперь над сержантом и Негодаев. Он почти все время молчал, слушал рассказы других о довоенной жизни, но, когда печь, наконец-то, разгорелась, заговорил и сам.

- Эх, нонешний бы мой ум да во вчерашний день!.. – произнес он вдруг в полной тишине. – Сколько ж я глупостей до войны натворил, аж сейчас стыдно!.. Не учился толком, озоровал, рос будяк будяком, ни о себе, ни о жизни не думал… Если доживу до Победы, то совсем иначе жить стану. С умом, со смаком, работать буду – до седьмого пота, на пустяки размениваться не буду, если уж полюблю какую дивчину, то так, чтоб люди моей жизни завидовали.

- Расфилософствовался наш балабол Негодаев, - усмехнулся криво, подмигивая Загоруйко, сержант Дмитрий. – С чего это его, интересно, на ночь глядя, на лирику потянуло?

- Нет, Дима-Димитрий, я это без наигрыша,  всерьез говорю, - остановил своего друга Негодаев. – Я вот сегодня послушал нашего старшину о родине его, да потом мальчишек, как они с капитаном беседовали, мозглявый народ!.. Жить, Димитрий, надо разумно, с толком. А я  этого до войны не знал, не чувствовал… Стыдно сказать, но сегодня впервые за всю войну задумался, о себе, о тебе, вообще, обо всех нас, человеках… Все у меня были смешки да шутки-прибаутки… Ты ж смотри, Димитрий, не забудь меня на свадьбу свою с Полиной Гамаюн пригласить. Я это тебе без всякой подковырки говорю, по человечески, от души. Уж очень мне хочется на ваше счастье поглядеть и свое найти.

- Завтра мы его найдем, в Ростове, - грубо и резко ответил сержант и, поднявшись, подбросил в печь хвороста. – Найдем мы там себе счастье на всю катушку.

- А ты, Димитрий, не тушуйся, прорвемся, где мы, ротные разведчики, пропадали? – проговорил Негодаев. – Главное, что мы теперь знаем: есть оно настоящее человеческое счастье!.. И это – покрепче твоего броневого щита, из-за которого ты завтра будешь снаряды в фашистов пулять. Нет у них, гадов, такой брони и не может быть!

Хворост в печи вспыхнул, запылал ярким и веселым пламенем – по стенам охолодавшей без хозяев хаты загуляли огненные отсветы.

Спать солдаты укладывались покатом на полу, застланном соломой. Все перед сном смотрели на огонь, думали каждый о своем, ни о чем уже не говорили, и, когда сержант Дмитрий в тишине запел песню, тихо и задумчиво подхватили:

 

Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твои и глаза.

 

Глядя на сержанта, Колька и Сашка думали, что поет он о чудной дивчине Полине Гамаюн.

 

Ты сейчас далеко, далеко,

Между нами снега и снега,

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага…

 

Завтра солдаты должны вступить в бои за освобождение Ростова, а для экипажа «Бомбар-1» наступит самое трудное – возвращение к себе домой, в свое время…

 

Родной город…

Весь путь от детской коммуны до степного хуторка под Батайском рота капитана Баева в числе других подразделений прошла без боев. Это объяснялось тем, что рота Баева оказалась как бы в тылу у основных наших сил, взламывающих оборону противника…

Огненный вал боев катился впереди…

Ожесточенные бои за подступы к Ростову начались с 1943 года. В первых числах января рейдом из станицы Багаевской передовые и разведывательные отряды танковых и механизированных частей пытались атаковать Ростовский аэродром.

20 января усиленный отряд механизированной группы, совершив почти стокилометровый ночной марш по тылам врага, нанес удар по вражескому полевому аэродрому под Батайском. Наши войска выходили на ближайшие подступы к Ростову.

В начале февраля началось решающее сражение за столицу Дона.

Немцы, создав оборонительные укрепления на высоком правобережье и в самом городе, хотели удержать «Ворота Кавказа». Город, который, как естественная крепость, громоздился каменными кварталами по высокому берегу, нашим войскам предстояло штурмовать из низкого заречья…

8 февраля начался штурм Ростова. Он развернулся почти одновременно с трех сторон, - с востока, со стороны аэропорта; в лоб – вдоль железной дороги из города Батайска, через Дон к вокзалу и с запада, со стороны станицы Елизаветинской.

Конно-механизированная группа войск, в составе которых была рота капитана Баева, подошла к Дону из низкого левобережья и остановилась напротив станицы Нижне-Гниловской. Это произошло ранним утром 9 февраля 1943 года.

Когда боевая техника скапливалась в левобережной роще, наши мальчишки со страхом всматривались в панораму родного, но незнакомого города…

Ростов горел. Языки пламени вырывались из окон домов, густой черный дым стлался облаком над всем правобережьем. Город казался грудой кирпичей, обугленной и темной от копоти. Ростов казался чужим и страшным! Не верилось, что это гордый красавец Ростов-на-Дону – город южный, веселый, пахнущий пряно по весне гроздьями белой акации, прокаленный зноем летом и уютный зимой…

У Кольки, когда он всматривался в его панораму, в голове пульсировал припев песни: «Ростов-город, Ростов-Дон, синий звездный небосклон», но не веселой и звонкой мелодией, а печально, с болью.

Ни звезд, ни синего небосклона над родным городом!.. Он будто корчился в невыносимых муках, взрывался, рушился и над ним плотным похоронным покрывалом стлался черный дым!..

«Сколько же это труда нужно затратить людям, чтобы возродить город из руин и пепла!..» - думалось мальчишкам словами старшины Гриши Загоруйко.

Со стороны Аксая и аэропорта Ростов уже штурмовался нашими войсками. Батальон старшего лейтенанта Гукаса Мадояна уже захватил железнодорожный вокзал, отражал яростные атаки врага…

Войскам, подошедшим из кубанских степей, предстояло, форсировав по льду Дон, пройти через центр станицы Нижне-Гниловской, перерезать железнодорожную линию, ведущую в Таганрог, выйти в степь на окраину Ростова, где в будущем вырастет белокаменный жилой массив, замкнуть немцев в огненном котле  

Впереди, за деревьями рощи, расстилался скованный морозом Дон. Снег с него слизало ветрами, лед блестел черной зеркальной гладью…

 

Бой за разъезд

Кони, выйдя на лед, оскальзывались и не могли тянуть за собой тяжелые орудия. Командиры приказали солдатам взять лошадей в повод и расстилать перед ними шинели и бурки.

Пушки с длинными стволами и громоздкими лафетами начали медленно продвигаться, шинели и бурки перед  колесами  выхватывались раздетыми бойцами и вновь бросались под копыта. Каждое из орудий тянула восьмерка лошадей, запряженных цугом, попарно друг за другом. Всхрапывая и звонко цокая подковами, они продвигались к середине Дона, где вдоль русла протянулся языками снег и ледяная шуга…Дон форсировали, впереди степь междуречья и затем Мертвый Донец. Пехота, обогнав артиллеристов с орудиями, снарядными повозками и двуколками связистов, уже переходила Донец, взбиралась в хутор Семерники по буграм правобережья… Там в рассветной дымке слышались короткие автоматные очереди, взрывы гранат.

Гитлеровцев, очевидно, переправа наших войск, здесь, на высоком берегу, в ранний утренний час застала врасплох. Открытое пространство артиллеристы спешили пройти как можно быстрее, чтобы не оказаться под огнем противника. Степь и Донец упряжки розвальней старшины Григория Загоруйко проскочили рысью.

Берег у хутора Семерники такой крутой (а его подъем предстояло еще преодолеть и по бездорожью), что упряжки с орудиями пришлось усилить еще тремя парами лошадей. На ровные площадки взгорья пушки втягивались по очереди. Вместе с лошадьми подталкивали  орудия и артиллеристы.

- Марш, марш, славяне! – кричали командиры. – Поднатужились, вперед!..

И славяне напрягались, старались не упустить эффект внезапности, обливаясь потом и загнанно дыша, вместе со взмыленными лошадьми одолевали взгорье.

С берега мальчишкам увиделась вся переправа, - темные шлейфы конницы, пехоты, автомашин, повозок и танков, тянущиеся сюда, к высокому правобережью.

В небе появился немецкий самолет-разведчик. Какой-то смешной, с дыркой у хвоста в фезюляже.

- Вот он, гад! Явился «костыль» вынюхивать! – заругались Негодаев и Загоруйко и принялись стрелять в самолет из винтовок. – Снять бы тебя, чтоб не вынюхивал, гад!..

Покружив над войсками, «костыль» исчез.

- Все, теперь жди сюрпризов, - проворчал старшина и, привстав на коленях в розвальнях, принялся нахлестывать лошадей.

Сани вынесло на берег вслед за артиллеристами. Они уже перетаскивали орудия через железнодорожное полотно. Походной колонной они вытягивались вдоль лесной полосы в сторону Ростова. Места эти мальчишки хорошо знали, - здесь, за лесополосой железнодорожного разъезда, открывалась степь, где вырастет в будущем их город. Колька и Сашка могли бы теперь и расстаться со старшиной, но Загоруйко их не отпустил.

- Погодите, погодите, хлопчики, - говорил он им, а сам с тревогой оглядывался вокруг. – Вы думаете «костыль» даром над нами мотался? Нельзя вам сейчас от нас отрываться…

- Танки! Впереди танки! – послышалось разноголосо впереди колонны.

- Вот оно, дождались! – закричал старшина и, раскрутив пропеллером над головой свободный конец вожжей, ударил ими по крупу лошадей. – Держись, пацанва!..

Кони, рванув галопом, влетели в лесополосу, проломились сквозь кустарники краснотала, остановились между рядами деревьев.

Вихрем пронесло сквозь лесополосу и артиллерийские расчеты. Солдаты выпрягали лошадей, разворачивали орудия дулами в степь, спешно готовились к бою. Сквозь кустарник мальчишки видели голую степь, - заснеженную, подернутую по насту ледяной коркой, из которой щетинился черными проплешинами бурьян. Это были уже родные места для Кольки и Сашки: впереди возвышался островерхим шатром курган, тот курган, на раскопки которого они бегали смотреть, когда его перед строительством высотного дома срезали ножами бульдозеры, а затем археологи рыли в нем шурф к могиле скифского воина.

Артиллеристы работали споро, быстро… Танки мальчишки еще не видели, они слышали лишь гул, чувствовали дрожь земли.

- Орудия к бою! – кричали у пушек.

Солдаты волоком по снегу тащили тяжелые ящики, взламывали их у пушек и со снарядами бежали заряжать.

В степи ухнуло, раз, другой, третий,  что-то со свистом пронеслось в воздухе и взметнулось из земли  огненно-черными кустами взрывов. Видны уже и белые разрывы дыма и пара в морозном воздухе… А вот и они – танки! Серые коробки с кургузыми стволами, изрыгающие клубы огня и дыма. Переваливаясь на неровностях степной целины, они ползли к железнодорожному разъезду.

Шестнадцать танков надвигалось грохочущей и лязгающей лавиной. А противостоять  им собирались два наших орудия!..

Батарея, как потом узнали мальчишки, старшего лейтенанта Дмитрия Пескова вынуждена была вступить в неравный бой.

- Первому орудию следить за левым флангом, второму – за правым! – командовал Песков ровным и спокойным голосом. – Бить по выдвигающимся вперед, наверняка!..

Грохочущие коробки шли развернутым строем. Они хотели смять подходящие из-за Дона наши войсковые части. Батарея старшего лейтенанта Пескова должна была во что бы то ни стало остановить танки.  

- Огонь! – прокричал командир. – Второе орудие огонь!!

Пушки подпрыгнули, с лязгом из них вывалились дымящиеся гильзы.

- Огонь! Огонь!1

- Есть почин! Загорелся, с-собака! – услышали между залпами мальчишки голос сержанта Дмитрия.

И они увидели его. Дмитрий в этот момент сбрасывал с головы каску, мешавшую ему смотреть в окуляр.

Танки видны уже отчетливо. В грязных, серо-зеленых разводах, в защитном камуфляже, с белыми крестами на лобовой броне. Разрывы все ближе и ближе… Гитлеровцы, обнаружив огневую преграду, двигались теперь прямо на батарею.

- По танкам… Бронебойным… Угломер 30.00… Прицел 12… - все так же спокойно командовал Песков. – Уровень 30.00… Батарея – огонь!

Танк, идущий впереди, вдруг будто с разгону налетел на невидимую стену и остановился. Невдалеке от него замерла еще одна грязно-зеленая гадина, ствол ее завернуло как-то нелепо вбок и вниз. Но тут же вперед вырвался еще один танк, лязгая траками, он летел на левое орудие, где был сержант Дмитрий. Удар!.. Тупо, с железным лязгом, словно со всего маху молотом по наковальне! – и танк замер, заклубился дымом.

Немцы стали маневрировать, попытались обойти орудия с двух сторон. Но артиллеристам удалось почти одновременно подбить танки слева и справа. Огонь обрушился на батарею, солдаты, подкошенные осколками, падали, ползли под защиту лафетов.         

- Хлопцы, сидите тут, - сказал старшина Загоруйко мальчишкам и вместе с Негодаевым, пригибаясь, кинулся к орудиям.

- Первому… слева второй танк – огонь! – командовал Песков. – Снарядов сюда!..

Старшина и Негодаев со снарядами наперевес уже спешили к нему.

Бой достиг высшего накала. Гитлеровцы рвались к переправляющимся войскам, но артиллеристы стальным щитом стояли на их пути.

Колька и Сашка видели, как наши раненые солдаты волокли по снегу ящики со снарядами, за ними тянулись по снегу кровавые следы… У пушек, кажется, не осталось ни одного квадратного метра земли, где бы не взметались взрывы. Осколки свистели, фыркали, со звоном бились об орудийные щиты и станины.

Танки, маневрируя, подходили все ближе и ближе. Казалось, что они вот-вот лязгающим и ревущим валом накатятся на батарею Пескова и сомнут ее.

В небе вновь появился немецкий «костыль» - разведчик. Из самолета выстрелили ракетой в сторону Дона, указывая на переправу наших войск, о которой танковые экипажи знали, но не могли к ней пробиться. Из самолета на артиллеристов вывалилось несколько мелких бомб, но они взорвались в лесопосадке…

Танки вновь решили взять орудия в подкову, они были уже почти рядом.

- Огонь! Огонь!!

Огненными факелами вспыхнуло еще два танка. Гитлеровцы теперь боялись вырываться вперед, прятались друг за друга.

- Трусите, сволочи! – закричал друг Негодаева сержант Дима-Димитрий, с обрадованным раскатом добавил: - Аг-га, в попе не кругло!..

Но немцы хитрили. Внезапно они опять развернулись шеренгой, двинулись на орудия сплошной стеной.

- Огонь!! – закричал командир. Что-то с ним вдруг случилось и он повалился на бок. Ватная штанина его брюк дымилась.

Дмитрий метнулся к Пескову, но и сам тотчас упал рядом с ним, обхватывая живот руками. К ним было кинулись и артиллеристы, но командир батареи гневным окриком остановил их:

- На-зад! К орудиям! У меня все в порядке… Вести огонь. Ого-онь!!

Бой продолжался. Старший лейтенант Песков, лежа на изрытой земле, руководил батареей. Старшина ему доложил, что осталось четыре ящика снарядов.

Песков приказал:

- До подвоза снарядов стрелять с интервалами… Стрелять реже!.. Прицельно! Огонь!

Споткнулся и замер еще один танк. Гитлеровцы будто расступились перед самими орудиями в разные стороны и начали пятиться назад. Что это? Победа? Или новый маневр?

Нет!.. Победа! Танки, беспрерывно стреляя, пятились и пятились, скрылись за деревьями. Сдали нервы у фашистов, не спасла их броня!.. Шестнадцать машин не смогли одолеть два орудия в голой степи, сломить горсточку артиллеристов!..

Чумазые, измученные, израненные артиллеристы стояли и лежали вокруг, курящихся синим дымом орудий. Дымились даже земля и снег!.. Большинство бойцов лежало неподвижно на изрытом перелопаченном вместе с землей, на красно-углистом от крови и гари снеге, и невозможно понять, в ком еще билась жизнь, а кто уже был мертв. Перед орудиями чадными кострами дымились шесть серо-зеленых гадин. Два танка, поврежденных в самом начале боя, немцам удалось утащить за собой.

По лесопосадке, припадая на ногу, бежал старшина Загоруйко. Пола полушубка у него была отхвачена наискось, сквозь разорванную штанину виднелось голое колено. Щека у Гриши вся в саже, один конец усов отгорел.

- Хлопчики, родненькие, а ну-к опорожните сани. Быстро! Вместе со всем своим барахлишком, - говорил он, торопливо разбирая вожжи. – У нас раненых много. Димитрия чесануло по животу, спасти парня надо.

- Сильно? Сильно ранило?! – воскликнули одновременно мальчишки, мигом выкатываясь из розвальней вместе со своими санками, на который предусмотрительный Гриша успел приторочить аккумулятор. – Гриша, он выживет?!

Старшина не ответил, нахлестывая лошадей, влетел с ними в заросли краснотала. Колька и Сашка, волоча за собой санки, бежали параллельно розвальням по междурядью деревьев.

Сержанта они увидели, когда щупленький Негодаев, пытался поднять его себе на колени. Дима-Димитрий кривясь от нечеловеческой боли, расширенными глазами смотрел на них, а сам руками запихивал что-то синее и со снегом себе в окровавленный на животе полушубок.

- Старшина, убери пацанков! – закричал, увидев мальчишек, Негодаев. – Убе-ери!.. - Взмолился: - Братишки, не смотрите, не смотрите… Вам еще рано такое видеть!

- Геть! – рявкнул на Кольку и Сашку Загоруйко. – Геть отсюда! – а сам с Негодаевым начал поднимать с земли сержанта.

Уцелевшие артиллеристы грузили в розвальни командира батареи и еще кого-то, вернее, не кого-то, а то, что осталось после жестокой схватки от человека. Смотреть на это мальчишки не смогли…

Кони с ранеными рванули галопом с места, Негодаев на ходу едва успел вскочить в розвальни под бок к своему другу сержанту. Старшина обернулся, успел крикнуть мальчишкам: - Здесь ждите! Слышите?! Здесь!..

И исчез за деревьями.

Григорий Загоруйко кричал что-то еще, но мальчишки не смогли расслышать, им словно ватой заложило уши. Не могли они смотреть и на окровавленный у орудий снег…

- Ну что? – произнес Колька не столько другу, сколько самому себе. – Теперь Грише не до нас.

- Не до нас, - эхом повторил и Сашка. Помолчал и решительно закончил: - Теперь нам надо самим… двигаться и не мешать бойцам.

Да, мешать и путаться под ногами у бойцов они не хотели: слишком серьезным и жестоким делом приходилось заниматься на войне старшине Грише Загоруйко и Негодаеву.

- Двинули! – твердо произнес Колька. – Форвертс!..

- Куда?! – с болью, воплем вырвалось у Сашки.

- В соцгородок, куда же еще? – ответил Колька. – Ты что не понял капитана Баева, он же о будущем нашем городе говорил, когда вспоминал о своей дочери Тане-Танюше.

Сашка молчал, его душили слезы, груди не хватало воздуха. Сколько же парней, - и каких замечательных и душевных парней! – гибло и увечилось на земле ежечасно и ежеминутно!.. Ох, как хотелось им обоим, командиру и второму пилоту погибшего корабля времени, чтобы рана Димы-Димитрия оказалась не смертельной и врачи спасли его. Спасли – для них, для самого Дмитрия, его друга сердечного Негодаева и добряка Григория Загоруйко, для чудной дивчины Полины Гамаюн, для жизни и счастья!..    

Молча они волокли за собой санки, направлялись туда, где оледенелым голубым конусом-шатром возвышался скифский курган, где не возвышались пока белокаменные дома и по гололеду ветер гнал колючую поземку.

Курган для экипажа погибшего «Бомбара» был единственным ориентиром в степи. Там, в недрах будущего, как в сказочном сне, их  ждал родительский дом и родной город.

 

Жиган и барышня

Вот и все, позади все, - катастрофа, ребячья республика, бой на разъезде… Теперь они в Ростове, впереди пугающая неизвестность, - удастся ли им вернуться к себе домой?

Страшно стало экипажу погибшего корабля, одиноко, горько, больно. Никому по-настоящему не помогли Колька и Сашка ни в гражданской, ни в Великой Отечественной войне. Они – так, лишь пытались помогать, все, что происходило с ними нельзя назвать подвигами. Такими, какие совершил только что на их глазах старший лейтенант Дмитрий Песков и сержант Дима-Димитрий…

Подвиг, наверное, можно совершить только в своем времени. Поэтому крылатое выражение Алексея Максимовича Горького: «В жизни всегда есть место подвигу», надо бы уточнить, - место подвигу есть только в той жизни, какой ты живешь со своими современниками.

Из города доносился глухой гул, частые взрывы – там шли ожесточенные бои. А здесь, в лесополосе, под играющим по весеннему солнцем, казалось, что это лопается лед на Дону и начинается ледоход. Тихо среди кустов и деревьев, одетых бело-синим мохнатым инеем, стрекотали только сороки, сопровождая Кольку и Сашку. Распустив черные хвосты, птицы перелетали с дерева на дерево и кричали так скандально, словно мальчишки угрожали их жизни.

И впереди затрещали сороки! Колька и Сашка замерли, кто там еще? Немцы? Русские?

Из-за деревьев вышел подросток. В длинной не по росту телогрейке, подпоясанной веревкой. На голове у него солдатская шапка, одно ухо которой стояло торчком, другое свисало вниз. Увидев мальчишек, замер на месте и он.

- Эй, вы кто? – наконец окликнул он и начал осторожно приближаться. – Откуда идете и куда?

Вплотную подступив, он быстро и цепко оглядел новенькое обмундирование мальчишек и груз на санках. Он был постарше и сильнее.

- Я спрашиваю, кто такие?! – смело и нагло спросил паренек.

- Эвакуированные, - ответил Колька.

- А куда идете?

- В соцгородок.

- К кому?

Подросток не спрашивал, а как бы допрашивал, твердо и жестко, по военному.

- К Баевым! А ты кто такой, что пристаешь к нам? – напустились на него мальчишки . – Кто, отвечай!

- Я? Вы не знаете, кто такой я?! – удивился паренек. – Да я же первый жиган в соцгородке, меня тут все знают. Я вот счас отберу у вас санки с барахлишком вашим, так вы меня сразу узнаете.

- Он отберет! Тоже мне грабитель с большой дороги нашелся, - деланным смехом засмеялся Сашка. – Да мы сейчас вдвоем тебе так накостыляем, что ты сразу забудешь, жиган ты или нет.

- Это вы-то мне накостыляете?! – окрысился вмиг парнишка и на всякий случай отступил от мальчишек. – Да я вас… как шмокодявок! Век мне свободы не видать! – И в подтверждение угрозы он полоснул себя рукой по горлу… - Счас… трупами сделаю.   

- Ты глянь на него! – удивился Колька. - Изображает из себя. Да ты знаешь, через что нам пришлось пройти? Мы не таких, как ты,.. фруктов, видели.

- Ну, например, например? – задирался паренек, но прежде решил поговорить и узнать, через что пришлось пройти мальчишкам.

- Бой, например, сейчас! – воскликнул Сашка. – Как наши артиллеристы немецкие танки в упор расстреливали.

- Так вы с разъезда? Что же вы сразу не сказали? А я как раз на разъезд и собрался, посмотреть, что там бухкает. – Задиристость с паренька как ветром сдуло, он вроде бы даже симпатичным стал, понятным. – Я из соцгородка, рядом с Таней Баевой живу, мы с ней в одном классе учились… - добавил он и почему-то покраснел. – Нас вместе в пионеры принимали.

- А чего ж ты из себя жигана корчишь?

- Чтоб себя подхрабрить и нас напугать? – догадался Сашка.

- Да, выходит, так, - признался со смехом парнишка. – В войну так привык: духу жиганского на себя не напустишь, сам других бояться не будешь… А вы чего… к Тане? У нее мать недавно умерла, одна она теперь… Вы что, к ней – жить? Так у нее квартиру разбомбило, она у нас живет.

- Нет, не жить. Мы к себе… домой идем.

- Тогда ничего. Если бы не мы с мамой, то Таня бы с голоду померла. Я тут промышляю по полям, подкармливаю их двоих….

Чем-то знакомым повеяло от паренька. Колька вспомнил: да «жиган» ведь на Гришку Загоруйко похож, когда тот встретил их в гражданской войне! Такой же ершистый, одичавший, задиристый и хозяйственный. В войну, очевидно, мальчишки раньше взрослеют: заботиться им приходится не только о себе, но и своих близких.

- Ну вот, а говоришь – жиган, жиган! Век свободы не видать! – передразнил Колька. – А сам такой же, как мы, в школе учился, пионером был.

 – Был и есть, - быстро уточнил паренек. – А сейчас, при немцах, в школу не ходим, потому и жиганом приходится быть.

Так они с разговором и двинулись по лесной полосе. Сороки, ошалев, стаей кружились над ними со скандальным криком.

За деревьями показались кирпичные двухэтажные дома – это и был соцгородок, из которого потом вырастет огромный жилой массив. Один из двухэтажных домов был наполовину разрушен, высоко на стене, оклеенной обоями, висела большая фотография в рамке.

- Это Баевых разбомбило, - сообщил паренек Кольке и Сашке. – А вон и Таня сидит, под стеной…

Под стеной, где висела фотография, на солнцепеке сидела девочка. Толстая от надетой на себя одежды, укутанная в платок, она щурилась на играющее по-весеннему солнце и казалось не замечала подходящих к ней мальчишек с санками.

- Таня! Таня! – позвал ее паренек. – Вот к тебе эвакуированные пришли.

Девочка посмотрела на Кольку и Сашку большими и печальными глазами, спросила: - Они от моего папы пришли?

- Не знаю, - ответил сопровождающий наших мальчишек и с опаской посмотрел на окна второго этажа.

Во двор выскочила полураздетая женщина, она хотела с ходу влепить затрещину «жигану», но тот ловко увернулся из-под ее руки.

- Ах, ты чертушка! Где тебя носит, а? – закричала женщина. – Мать переживает, бои идут, а его где-то носит!..

- Я посмотреть на бой хотел, - оправдывался паренек, уклоняясь от рук матери. Он старался поскорее скрыться в подъезде. – Ну, мам, ну, родненькая!.. Таня же смотрит.

- Вот и пусть барышня твоя видит, каким ты охломоном растешь! Она вон, умница, сидит и ждет отца, а ты все приключений себе на одно место ищешь.

- Ну я же парень, мам, не могу я сидеть дома.

- А я вот сейчас тебе покажу, как тебе себя надо вести. Парень!..

«Жиган» тотчас скрылся в подъезде, женщина, даже не взглянув на мальчишек, - кинулась вслед за ним. Бросила лишь на прощанье:

- Опять с какими-то уркаганами-жиганами связался!..

Колька и Сашка остались одни перед девочкой. Она была едва живой. Смотрела на мальчишек, ждала ответа. Глаза у нее - как у Елены Ивановны, ей невозможно было соврать.

- Вы от папы? – спросила Таня вновь.

Мальчишки, не отвечая, посмотрели наверх стены и… остолбенели! С застекленной фотографии на них смотрели командир красных повстанцев Василий Павлович и его сын трубач! Выпятив грудь и держа руки на эфесах шашек, перекрещенные ремнями, они смотрели на солнце. Точно такой же портрет, только Гаврилы Охримовича Загоруйко, висел в квартире у Кольки. Выходит… верна догадка! Капитан Баев и есть трубач?!

- Твой папа архитектором работал? – спросил Таню Колька.

- Да, - ответила девочка. – Он мечтал здесь новый город построить. - Таня кивнула на заснеженную степь, заросшую бурьяном.

- Тогда мы… от твоего папы, - сказал Колька. – Он живой, ты не беспокойся. Капитан Баев сейчас Ростов освобождает. Как освободит, так сразу же к тебе и приедет. Он на коне.

- Он вспоминал о тебе, - добавил Сашка. – Он уважает и любит тебя.

- Я знаю, - сказала девочка. – Я потому и сижу здесь, его жду. Он если сказал, что с победой вернется, то обязательно так и будет. Папа хозяин своему слову.

Мальчишки топтались перед ней и не знали, что бы еще сказать и чем поддержать Таню Баеву. Но, как видно, ее ни в чем и не требовалось поддерживать, она верила в своего отца. Построил-таки  он Красный город-сад, выучился на архитектора, прошел сквозь войны, а свое слово сдержал!

- Ну,  ладно, - сказал Колька Тане, прощаясь. – Ты передай отцу, пусть он не беспокоится за нас и не ругает своего старшину Гришу Загоруйко, запомнишь? Скажи, что мы не потерялись.

- Хорошо, передам, - ответила девочка, не видя уже мальчишек перед собой. Она видела только дорогу, по которой из освобожденного Ростова должен был приехать ее отец архитектор, капитан Баев.

 

Здравствуй, дом родной!

Аппарат работал!..

Когда аппарат подключили к аккумулятору и повернули ручку хронометра, морозный воздух будто бы вздрогнул… Солдатские телогрейки, шапки и валенки на мальчишках растворились… В кабине они седели уже босыми, - в рваных и грязных штанах и рубашках. У Сашки под глазом расплывался синяк…

Степь за лобовым стеклом усыпалась красными и желтыми тюльпанами, потом вновь покрылась снегом…

Потом вновь позеленела и расцвела тюльпанами…

Из знойной мари, как мираж в пустыне, начал расти и утверждаться на земле белыми многоэтажными домами Красный город-сад…

Родной и любимый город.



23 Сентября

Наум Иосифович Цейтлин

23 сентября 110 лет со дня рождения художника-иллюстратора Наума Иосифовича Цейтлина (1909-1997). Дриз О. «Разноцветный мальчик», Житков Б. «Что бывало», Маяковский В. «Конь-огонь» и др.

Все даты

Войди



Забыл пароль?

Зарегистрируйся







Выбрать дату в календаре

CAPTCHA

Пользователь несет ответственность за подлинность вносимых при регистрации данных

Просмотр данного раздела доступен только
для зарегистрированных пользователей.
Пожалуйста, авторизуйтесь на сайте.
Версия для слабовидящих

Вера Михайловна Величкина –врач, литератор, государственный деятель

подробнее

Ростов-на-Дону,

пер. Халтуринский, 46а

(863) 240-27-62

как нас найти

Мы в Instagram

Мы в ВКонтакте

контакты


Сайт Занимательная Ростовология

Президент России - гражданам школьного возраста

Портал «Информационно-библиотечное обслуживание детей в Российской Федерации» содержит данные о библиотеках, обслуживающих детей

Ассоциация деятелей культуры, искусства и просвещения по приобщению детей к чтению

Информационно-развлекательный сайт Управления Роскомнадзора по Ростовской области

Культура.рф. Единый портал популяризации культурного наследия России

ВебЛандия - лучшие сайты для детей

В соответствии с Указом Президента Владимира Путина 2019 год в Российской Федерации объявлен Годом театра

Национальная электронная детская библиотека. Создание Национальной электронной детской библиотеки (далее - НЭДБ) решит проблему сохранности старых и ветхих книг, а также предоставит возможность всем желающим познакомиться с лучшими образцами книг для детей, изданными в разные годы.

Национальная электронная библиотека объединяет фонды публичных библиотек России федерального, регионального, муниципального уровня, библиотек научных и образовательных учреждений, а также правообладателей.

Наши друзья

Российская государственная детская библиотека

Донская государственная публичная библиотек

Ростовская областная специальная библиотека для слепых

Результаты независимой оценки качества услуг организации.

Всемирная зимняя универсиада – 2019

Официальный интернет-портал правовой информации.

VII Санкт-Петербургский международный культурный форум




Наверх